<< Главная страница

О "ШЕСТОЙ ДЕРЖАВЕ"



Рассуждения о великом и малом. - 60 на 60. - Скандал с последствиями. - "Комариное" начало. - Горбушкина лирика. - Расцвет "шестой державы". - Три редактора.

Кто поверит теперь, что в годы блокады, голодовки и бумажного кризиса, когда население Совроссии читало газеты только на стенах домов, в Шкидской маленькой республике с населением в шестьдесят человек выходило 60 (шестьдесят) периодических изданий - всех сортов, типов и направлений?
Случилось так.
Выходило "Зеркало", старейший печатный орган Шкидской республики. Крепко стала на ноги газета, аккуратно еженедельно появлялись ее номера на стенке, и вдруг пожар уничтожил ее.
Газета умерла, но на смену ей появился журнал. Тот же Янкель печатными буквами переписывал материал, тот же Японец писал статьи, и то же название осталось - "Зеркало". Только размах стал пошире.
И никто не предполагал, что блестящему "Зеркалу" в скором времени суждено будет треснуть и рассыпаться на десятки осколков и осколочков.
Катастрофа эта произошла из-за несходства взглядов двух редакторов журнала. Не поладили Янкель с Япончиком.
Япончик - журналист серьезный, с "направлением". Япончику не нравится обычный еженедельный ученический журнал, освещающий жизнь и быт школы в стихах и рассказах. Нет, Япончик мечтает из "Зеркала" сделать ежемесячник, толстый, увесистый и солидный журнал со статьями и рефератами по истории, искусству, философии. Япончик гнет все время свою линию, и лицо журнала меняется. Количество страниц увеличивается до тридцати, потом журнал становится двухнедельным, потом десятидневным, а школьная хроника и юмор изгоняются прочь. Им не место в "умном" журнале. Зато Еонин пишет большой исторический труд с продолжениями: "Суд в Древней Руси".
Увесистый труд разделен на три номера "Зеркала" и в каждом номере занимает от пятнадцати до двадцати страниц.
Янкель окончательно забит: он превращается в ходячую типографию. Ему остается только техническая часть: печатать, рисовать и выпускать номер. Но Янкелю очень скучно без конца переписывать статьи о Древней Руси. Он знает прекрасно, что никто не прочтет их, кроме автора и несчастного типографа. Янкель выбился из сил. Тридцать страниц аккуратно переписать печатными буквами, разрисовать, прибавить виньетки, и все - за шесть-восемь дней. Тяжело! Янкель отупел от технической работы. Она ему опротивела.
Выпустив семь номеров журнала, Янкель призадумался. Ему также хотелось творить - писать стихи, рассказы, сочинять веселые фельетоны из школьной жизни, а времени не хватало. Япончик съел время "Древней Русью". Тогда Янкель решил отступиться от журнала, бросить его. "Ну его к черту!" - подумал он, что относилось в равной степени и к Японцу, и к суду Древней Руси.
Несколько дней Янкель не брался за журнал. "Зеркало" лежало на столе, до половины исписанное, а вторая половина улыбалась чистыми листами. Японец злился и нервничал. У него уже были готовы три новые статьи, а Янкель только ходил да посвистывал.
Приближался срок выхода журнала. Наконец Японец не выдержал и решительно подошел к Янкелю:
- Писать надо. Журнал пора выпускать.
Янкель поморщился, потянулся и сказал спокойно:
- А ну его к черту. Неохота!
- Как это неохота?
- А так. Очень просто. Неохота - и все.
Япончик разозлился.
- Ты вообще-то будешь работать или нет?
Но Янкель так же спокойно ответил:
- А тебе-то что?
- Как что? Ты редактор или не редактор?
- Ну, редактор.
- Работать будешь?
- Неохота.
- Значит, не будешь?!
- Ну и не буду.
- Почему?
- Надоело.
Японец покраснел, пошмыгал носиком.
- Ну, валяй как хочешь, - сказал он, надувшись и отходя в сторону.
Тихо посмеивался класс, наблюдая, как распри разъедают крепкую редакцию.
С тех пор "Зеркало" больше не выходило. Республика осталась без прессы. Даже Викниксор встревожился - приходил, спрашивал: почему? Но ребята отнекивались, мялись, обещали, что скоро опять будет все по-прежнему. Однако прежнее ушло навсегда. Неделю редакторы наслаждались покоем, ходили на прогулки вместе с классом, а потом вдруг и тому и другому стало скучно, словно не хватало чего. Приуныли.
Объединяться вновь уже ни тому, ни другому но хотелось. Опротивели друг другу. И класс стал замечать, как, уткнувшись в бумажные листы, каждый за своей партой, снова зацарапали по бумаге Янкель и Япончик. Заинтересовались: что это вдруг увлекло так обоих?
Однажды после уроков Янкель, сидевший около печки, оживился.
Достал веревку, заходил вокруг печки, что-то вымерил, высчитал, потом вбил между двумя кафельными плитками пару гвоздей и натянул на этих гвоздях веревку.
- Ты это зачем? - удивлялись ребята, но Гришка улыбался многозначительно и говорил загадочно:
- Не спешите. Узнаете.
Потом он долго рисовал акварельными красками какой-то плакат и наконец торжественно наклеил это произведение на печку около своей парты. Яркий плакат, в углу которого было изображено какое-то носатое насекомое, гласил:

Издательство "Комар;

Пониже Янкель пристроил вторую вывеску: Редакция еженедельного юмористического журнала

"КОМАР"

А где-то сбоку прилепилась третья: Типография издательства "КОМАР"
Тут же на веревке был торжественно вывешен первый номер сатирического и юмористического журнала "Комар", форматом в тетрадочный лист и размером в восемь страничек.
- Это что же такое? - спрашивали ребята, с любопытством рассматривая и ощупывая работу Янкеля. Тот улыбался и снисходительно объяснял:
- А это новый журнал "Комар". Еженедельный. Выходит, как "Огонек" или "Красная панорама", раз в неделю и даже чаще.
- А почему он такой тоненький? - пробасил Купец, с презрением щупая четыре листа журнала.
- Тоненький? Потому и тоненький, что не толстый, - огласил свою первую остроту редактор юмористического журнала.
Читали "Комара" всем классом - понравился. Только Япончик даже взглядом не удостоил новый журнал, он сидел, уткнувшись в парту, и, шмыгая носом, что-то быстро писал. Японец решил во что бы то ни стало осуществить свою идею о толстом ежемесячнике и на другой день после выхода "Комара" дал о себе знать. Повсюду на стенах - в залах, в классах и даже в уборных - появились неумело, от руки написанные объявления:

ВНИМАНИЕ!!!
Организуется новое книгоиздательство
"ВПЕРЕД"
В скором времени выходит э 1 ежемесячного
журнала "ВПЕРЕД"
В журнале постоянно сотрудничают Г. Еонин,
К. Финкельштейн, Н. Громоносцев и др.
Кроме ежемесячника "Вперед" книгоиздательство
выпускает еженедельную газету "Неделя"
Газета выходит при участии
Н. Громоносцева, К. Финкельштейна, Г. Еонина и др.
ЧИТАЙТЕ!! ЧИТАЙТЕ!!!
ЧИТАЙТЕ!!!
СКОРО!
СКОРО!
СКОРО!

Новое издательство заработало энергично, и в тот же день появился первый номер "Недели". Неказистый вид этой новой газеты возмещался богатством ее содержания и обилием сотрудников, которые обещали выступать на ее страницах. Среди сотрудников, скрывавшихся под таинственным шифром "и др.", находился и новичок Пантелеев: в первом номере были опубликованы его знаменитые "злободневные частушки", столь легкомысленно отвергнутые в свое время "Красной газетой". Япончик торжествовал. Теперь он с удвоенным рвением взялся за подготовку ежемесячника. Размах был грандиозный. Номер решили выпускать в шесть или семь тетрадей толщиной, с вкладными иллюстрациями.
Янкелю оставалось только злиться. Он был бессилен перещеголять новое издательство. Он был один.
Все чаще и чаще прибегали из других классов к Япончику с вопросами:
- Скоро "Неделя" выйдет?
- "Вперед" скоро появится?
И Япончик, горделиво скосив глаза на Янкеля, нарочно громко говорил:
- Газета и журнал выходят и будут выходить своевременно, в объявленные сроки!
Однако Черных решил не сдаваться, он долго обдумывал создавшееся положение и твердо решил: "Буду бороться. Надо почаще выпускать "Комара"..."
Началась горячка. Ежевечерне после невероятных дневных трудов Янкель с гордостью вывешивал на веревочку у печки все новые и новые номера. Улучшил технику, стал делать рисунки в красках и добился своего. Ребятам надоело дожидаться толстого ежемесячника, они все больше привыкали к "Комару". Уже вошло в привычку утром приходить в четвертое отделение и читать свежий помер журнала. "Комар" победил. Но Янкелю эта победа досталась недешево. Он осунулся, похудел, потерял сон и аппетит...
Через неделю вышел второй номер Еошкиной "Недели". На этот раз газета не привлекла внимания читателей, так как была без рисунков и написана от руки карандашом. Зато неудача Япончика повлекла за собой неожиданные последствия.
Всю неделю Купец ходил погруженный в какие-то размышления, а когда увидел серенькую и неприглядную Япошкину газетку, громогласно на весь класс заявил:
- Какого черта! И я такую выпущу. И даже лучше. И даже не газету, а журнал!
Заявление Купца было неожиданным - тем более что всего десяток дней назад он смеялся над чудаками редакторами:
- Охота вам время терять, кедрилы-мученики! Ведь денег за это не платят.
И вдруг Купец - редактор журнала "Мой пулемет" - собирает штат сотрудников. "Мой пулемет", по заявлению редактора, называется так потому, что будет выходить очень часто, как пулемет стреляет. Тотчас же вокруг нового органа создалось ядро журналистов из малоизвестных начинающих литераторов - Мамочки и Горбушки, - а скоро и Ленька Пантелеев порвал с Япончиком и также перешел в молодое, но многообещающее издательство Купца. "Мой пулемет" пошел в гору.
Уже беспрерывно выходили три органа: "Комар" Янкеля, "Неделя" Японца и "Мой пулемет" Купца, но ни один из них не отвечал требованиям Цыгана.
- Что же это за издания, сволочи! Ни ребусов, ни задач не помещают. Барахло!
Цыган был полон негодования. Он пробовал ввести свой отдел во всех трех органах, но ему везде вежливо отказывали. Тогда Громоносцев внес свое предложение в издательство "Вперед", где был одним из редакторов и деятельным сотрудником:
- Ребята, Япончик, Кобчик! Предлагаю в журнале ввести отдел "Головоломка". Я буду редактором.
Поэт Костя Финкельштейн - Кобчик - запротестовал первый:
- Не надо. У нас журнал научно-литературный, солидный ежемесячник. Но надо.
- Не стоит, - подтвердил и Японец, чем окончательно вывел из себя любителя шарад и головоломок.
- Хорошо, - заявил тот. - Не хотите - не надо. Обойдусь и без вас.
Цыган вышел из редакции "Вперед", и в скором времени в "Комаре" появилось объявление:

На днях выходит новый журнал шарад, ребусов
и загадок
"ГОЛОВОЛОМКА"
Редактор-издатель Н. Громоносцев

"Головоломка" вышла на другой день. Потом столь же неожиданно Мамочка и Горбушка вышли из состава купцовского "Пулемета" и начали издавать свои собственные журналы. Мамочка выпустил журнал с умным названием "Мысль", а как лозунг поставил вверху первой страницы известный афоризм Цыгана, впервые изреченный им на уроке русского языка. Когда Громонос-цева спросили, что такое мысль, он, нахально улыбаясь, ответил: "Мысль - это интеллектуальный эксцесс данного индивидуума". С тех пор это нелепое изречение везде и всюду ходило за ним, пока наконец не запечатлелось в виде лозунга над высокохудожественным Мамочкиным органом.
Горбушка, презиравший рассуждения о высоких материях, был больше поэтом и назвал свой журнал исключительно поэтично:

ЗОРИ

Однако Горбушка при всех своих поэтических талантах был безграмотен и уже с первого номера скандально опростоволосился.
На первой странице Горбушкина издания по случаю бывшего месяца три назад спектакля красовался рисунок из пушкинского "Бориса Годунова".
Рисунок Горбушки изображал Японца в роли Годунова, с большим жезлом в руке.
Но не рисунок заставил всю школу покатываться со смеху, а пояснительная надпись под ним: Юлыстрация к трогедие "Борис Гадунв".
Горбушка умудрился в пяти словах сделать семь ошибок и здорово поплатился.
Поэтичные "Зори" читали все и не потому, что шкидцев очень уж интересовала поэзия, их читали как .хороший юмористический журнал, и даже Янкель обижался:
- Сволочь этот Горбушка... Конкурент.
Особенно доставалось Горбушкиной лирике. Она вызывала такой дружный смех, какому могли позавидовать самые остроумные фельетоны "Комара".
Но Горбушка никак не мог понять, над чем смеются шкидцы, и был оскорблен. Еще бы! Над созданием своего журнала он просиживал ночи, в стихи вкладывал всю душу, и, по его мнению, получалось очень красиво. Горбушка был лирик от природы, но лирику он понимал по-своему. Но его словам, "лирика - это когда от себя писать и когда скучно писать". Писал он свои скучные стихи только тогда, когда его наказывали; вот одно из его стихотворений:

Дом желтый наш дряхлый и старый,
Все время из труб идет дым.
Заведущий - славный наш малый,
Но скучно становится с ним.
Мне стало все жальше и жальше
Смотреть из пустого окна.
Умчаться бы куда подальше,
Где новая светит земля.

Но стоило только Горбушке поместить это стихотворение в своих "Зорях", как уже вся школа покатывалась от хохота, а "Комар" в новом отделе "По шкидским журналам" безжалостно издевался над Горбушкиной лирикой:
"По-видимому, позт Горбушенция - очень наблюдательный человек, недаром он подметил такое замечательное явление, как "все время из труб идет дым". Мы боимся одного: как бы не пошел дым из другого какого места, например, из "Зорь" или из Горбушкиной головы, которому пустое дело "смотреть все жалыпе и жалыпе из пустого окна". Кроме того. Горбушке хочется "умчаться куда подальше". Мы с удовольствием исполним его желание и посылаем милого поэта "куда подальше". Живи себе там, Горбушечка, да стишки пописывай".
Однако Горбушка остался тверд, лирических упражнений не оставлял и регулярно выпускал "Зори".
Уже шесть журналов выходило в одном только четвертом отделении. Такое обилие печатных органов обратило на себя внимание всей школы и еще больше прославило старшеклассников.
В первую очередь, конечно, новой журнальной эпидемией заинтересовался Викниксор.
Однажды, придя в класс, он произнес блестящую речь о том, что школьная журналистика - это очень и очень хорошо, что журналы развивают способности, расширяют кругозор, прививают навыки, вырабатывают стиль, будят воображение и т. д. и т. п. Под конец Викниксор заявил, что в скором времени в школе откроется музей, в котором в качестве самых главных экспонатов будут храниться эти журналы. Кроме того, Викниксор обещал оказывать содействие журналистам канцелярскими принадлежностями и в подтверждение своих слов в тот же день выдал Янкелю краски и бумагу.
Щедрость Викниксора удивила и ободрила ребят, и уже на следующее утро появились три новых журнала: "Всходы", "Вестник техники" и "Клоун". "Всходы" Воробья мало чем отличались от Горбушкиных "Зорь", разве лишь тем, что ошибок было меньше. "Клоун" оказался интересен только для педагогов, так как издавал его самый ленивый и неразвитой четвертоотделенец Пьер, вечно находившийся в состоянии оцепенения и оживлявшийся лишь три раза в день - за обеденным столом. Когда педагоги узнали, что Пьер - Соколов - издает журнал, они пришли удостовериться, удивленно осмотрели сопевшую, склоненную над бумагой голову парня и задали, не без робости, несколько наводящих вопросов:
- Соколов! Ты что это делаешь?
Соколов важно надулся и отвечал, не поднимая головы:
- Журнал.
- Что журнал?
- Издаю.
- А как он называться будет?
- "Клоун".
- А почему "Клоун"?
Тут Пьер окончательно выдохся и на этот вопрос, как и/на все последующие, ответить уже не мог.
Третий журнал, "Вестник техники", поразил всех. По Шкиде пошли толки и догадки:
- Что за "Вестник техники"?
- Кому он нужен?
- Мы же не занимаемся техникой.
- Зачем он нам?
Недоумевающих нашлось много, и самым удивительным казалось то, что "Вестник техники" издает Ленька Пантелеев, человек, никакого отношения к технике не имеющий. Думали, что это какая-нибудь шутка, розыгрыш, ждали, что скоро под этим туманным названием появится еще один конкурент "Комара". Шкидцы готовы были посмеяться над новыми стихотворными произведениями именитого сатирика, ждали и новых "Злободневных частушек", но самое смешное заключалось в том, что журнал действительно от начала до конца был посвящен технике. Журнал вышел и быстро завоевал популярность у читателей, хотя в нем не было ни частушек, ни стихов, ни рассказов, ни солидных профессорских статей о суде в Древней Руси. Редактор "Вестника техники" оказался неплохим журналистом. Он понял, что читательский рынок в Шкиде забит литературно-художественными изданиями, что беллетристикой читателя уже не проймешь, - и решил искать новый тип журнала. Его собственные познания в технике ограничивались умением свинтить электрическую лампочку на чужой лестнице, но зато он догадался привлечь к журналу тех ребят, которые интересовались техническими и научными вопросами, и таких, которые получали "пятерки" по физике. В первом номере "Вестника техники" были напечатаны статьи "Как самому провести электричество", "Техника Великого немого", "Будущее радио". В отдел "Смеси" издатель переписал из старых и новых журналов всякую занимательную всячину. А на последних страницах расположился отдел "Наука и техника в Шкиде", где среди прочего скромно притулилась заметка следующего содержания:
Деревянные клише
Г. Черных и Л. Пантелеев изобрели новый легкий способ изготовления клише для постоянных заголовков и виньеток из дерева. Способ прост и доступен каждому. Берется гладкая деревянная дощечка, и на ней ножом вырезается нужная фигура, затем ее смазывают чернилами и печатают. Новые клише уже с успехом применяются для заголовков в издательстве "Комар" и для объявлений в нашем журнале.
Количество журналов с шести подскочило до девяти, но эпидемия журналистики еще не кончилась, она только начиналась.

* * *

Из четвертого отделения зараза уже просочилась в третье. Следом за старшими потянулись и младшие. Устинович начал издавать первый крупный журнал третьего отделения - "Медвежонок". Горячка охватила и остальных его одноклассников. Скоро третье отделение имело целый ряд журналов, из которых особенно выделялись "Звезда", "Красная заря", "Туман" и "Вестник".
Наступила очередь второго отделения. Эпидемия распространялась. Малышам понравилась затея старших, и скоро весь второй класс неутомимых бузовиков и драчунов засел за изготовление журналов. К длинному списку выходящих органов прибавился ряд новых названий: "Маяк", "Красный школьник", "Летопись". Когда об этом узнали в четвертом отделении, кто-то пошутил:
- Теперь не хватает только, чтобы еще и в первом отделении взялись за журналы.
Шутка оказалась пророческой. Через пару дней маленький Кузя принес старшим показать свой журнал "Гриб" и рассказал, что у. них уже издаются журналы "Солнышко", "Мухомор", "Красное знамя".
Вдобавок ко всему педсовет вынес постановление об издании в каждом классе одного официального классного журнала - дневника.
Республика Шкид все делала стихийно, нервно, порывисто. Запоем бузили, запоем учились и так же, запоем, взялись за издание журналов.
Сначала все шло хорошо. Воспитатели были довольны.
Не шумели по окончании уроков воспитанники, никто не носился по залу, никто не катался на дверях и на перилах, не дрался и не бузил.
Отзвенит звонок, но парты остаются по-прежнему занятыми, только крышки хлопают да изрезанные черные доски дрожат.
Ученики сидят скромно, разговаривают шепотом.
В классе тихо. Только перья поскрипывают да шелестят бумажные листки.
Десятки голов склонились над партами. Творят и печатают, рисуют и пишут.
Это готовятся журналы.
Зараза заползла во все уголки.
Журналов стало так много, что не находится уже читателей на них. Все пишут - читать некогда. Но каждому лестно, чтобы его журнал читали. Каждый старается сделать свои журнал поярче, позаманчивее. Для этого требуется не только талант, но и время. А времени не хватает, поэтому издательская деятельность не прекращается и во время уроков.

* * *

Звенит звонок. В четвертый класс входит Сашкец, но его появление остается незамеченным. Сашкец разгневан. Он не любит, когда его предмет - историю - не учат.
- Класс, встать! - гремит голос дяди Саши.
Класс, хлопая крышками парт, поднимается. Лица у ребят такие, словно их только что разбудили.
- Класс, садись! Убрать со столов бумагу и прочее лишнее и не относящееся к предмету.
Сашкец садится за стол, раскладывает книги, потом вскидывает вверх голову и, проведя рукой по намечающейся повыше лба лысине, испытующе осматривает застывшие фигуры учеников.
- Сегодня мы кратко вспомним пройденное. Пускай нам Черных расскажет, что он знает про Ивана Грозного.
Но Черных не слышит. Он усердно работает над очередным номером "Комара". До истории ли Янкелю? Сашкец замечает его склоненную над партой голову и уже сурово окрикивает:
- Черных!
- Что, дядя Саша? - спохватывается тот.
- Расскажи про Ивана Грозного. Я прошлый раз вам обстоятельно все повторил, поэтому вы должны знать.
Но Янкель вспоминает только, что и прошлый раз он писал "Комара". Надо вывертываться.
- Дядя Саша, я плохо помню.
- Не дури.
- Честное слово. Знаю только, что он кошек в окно швырял, а больше не запомнил.
Сашкец удручен.
- Садись, - бросает он хмуро, потом идет к Офенбаху и застает того на месте преступления.
- Ты что делаешь?
- Пишу, - невозмутимым басом отвечает Купец.
- Покажи.
- Да-а. А вы отнимете.
- Покажи, тебе говорят!
Купец с гордой улыбкой вытаскивает сырой от акварельных красок номер "Пулемета".
- Вот. Журнал свой пишу.
Сашкец в ярости порывается отнять журнал и, не справившись с Купцом, ограничивается звонкой фразой:
- Я тебя запишу в "Летопись" за то, что занимаешься посторонними делами в классе.
Он идет к учительскому столу, но, пока идет, замечает, что то же самое происходит и на остальных партах. Тогда халдей пускается на крайность.
- Ребята, я запишу весь класс за невнимательное отношение к уроку.
Однако и эта, сильная в обычные дни, угроза на этот раз не действует. Урок тянется нудно и вяло. Ученики отвечают невпопад или вовсе не отвечают. После звонка Сашкец в канцелярии жалуется:
- Невозможно работать. Эти журналы всю дисциплину срывают!
А в классе кавардак.
В одном конце Японец ругается с Цыганом за право обладания художником Янкелем. Янкель должен нарисовать картину Японцу для "Вперед", то же самое просит сделать и Цыган, который выпускает "Альманах лучших произведений Шкиды".
В другом углу слышен визг поэта Финкельштейна. Это Купец собирает материал для своего "Пулемета".
- Дашь стишки? - рычит он. - Дашь или нет?
- Нету у меня стихов, - защищается Костя.
- Врешь, есть! Не дашь, буду мучить, Костенька!
- Не надо, Купа. Больно.
- А дашь стихи?
- Дам, дам...
- Ну то-то.
Купец, удовлетворенный, отпускает Финкельштейна и наседает на Янкеля.
- Дашь рассказ или нет?
Опять писк:
- Занят!
- Дашь или нет?
- Дам!
Купца бросили все сотрудники, вот он и придумал этот простой способ выжимания материала.
У окошка, зарывшись в "Красную газету", сидит Пантелеев. Он мучится, он хочет сделать свой "Вестник техники" настоящим журналом. Для этого все налицо, но нет объявлений, а для объявлений он оставил обложку. Ленька уже обегал все журналы, собрал несколько объявлений, но этого мало, остаются еще два уголка.
- Эх! - сокрушенно вздыхает он. - Тут бы петитом или нонпарелью парочку штучек пустить - и ладно.
Вдруг он находит материал в "Красной газете" и мгновение спустя уже выводит: "Требуются пишмашинистки в правление АРА..."
В эту минуту в класс врывается маленький Кузя из первого отделения и прямо направляется к Янкелю.
- Ну? - вопросительно смотрит тот, отрываясь от рисования.
Кузя возбужденно говорит:
- Согласен!
- Идет, - коротко отвечает Черных. Оба летят в первое отделение. Там кучка любопытных уже дожидается их.
- Значит, как уговорились, - говорит Янкель. - Поэму на шестьдесят строк я вам напишу сейчас, а нож перочинный вы мне отдаете по сдаче материала. Идет?
- Идет, идет, - соглашаются малыши.
Янкель садится и с места в карьер начинает писать поэму для "Мухомора".

Писать я начинаю,
В башке бедлам и шум.
Писать о чем - не знаю,
Но все же напишу...

Перо бегает по бумаге, и строчки появляются одна за другой.
Первоклассники довольны, что и у них сотрудничают видные силы. Правда, поэма стоила перочинного ножа, который перешел в виде гонорара в карман Янкеля, но видное имя что-нибудь да значит для журнала!
Через полчаса Янкель уже выполнил задание. Поэма в шестьдесят строк сдана редактору, а именитый литератор мчится дорисовывать рисунок.
Тихо в школе, никто не бегает в залах, никто не катается на дверях и перилах, никто не дерется, все заняты делом.

* * *

Три месяца школа горела одним стремлением - выпускать, выпускать и выпускать журналы. Три месяца изо дня в день исписывались чистые листы бумаги четкими шрифтами, письменной прописью и безграмотными каракулями.
У каждого журнала свое лицо.
Один редактор помещает рассказ в таком стиле:

МЕДВЕДЬ

Рассказ

Была холодная ночь. Вокруг свистала вьюга. Красноармеец Иван Захаров стоял на посту. Было холодно. Вдруг перед Иваном набежал медведь - и прямо к нему. Иван хотел убежать, но он вспомнил о врагах, которые могут сжечь склады с патронами. Он остался. Медведь подбежал близко, но Иван вынул спички и стал зажигать их, а медведь испугался и стоял, боясь подойти к огню. А утром медведь убежал, а Иван спас склады.

Рассказ написал Кузьмин.

А другой редактор и поэт пишет так:

Я смотрю на мимозы,
Я вздыхаю душистые розы,
Взор очей мой тупеет,
Предо мной все темно,
Солнце греет,
Природу ласкает.
Как люблю я тебя
С твоим взором.

У третьего редактора совсем другие настроения:

Грянь, набат громозвонный,
Грянь сильней.
Слушай, люд миллионный,
Песню дней.
Крепче стой, пролетарский
Фабрик край,
Потрудись ты, бунтарский,
В Первый май.
Пусть звенит и гремит
Молот твой.
Праздник Май гимн творит
Трудовой.

Три месяца бесновалась республика Шкид, потом горячка стала постепенно утихать: как звезды на утренней заре, гасли один за другим "Мухоморы", "Клоуны", "Факелы", "Всходы" и другие газеты и журналы. Ребята устали. Викниксор вовремя подсказал им хорошую идею: пора издавать большую общешкольную стенную газету. И вот появляется "Горчица", здоровая, крепкая ученическая газета, где материал собран со всей школы, со всех отделений, где пишет не один редактор, а пятнадцать - двадцать корреспондентов.
Из шестидесяти изданий остается четыре.
Игра замирает, давая место серьезной работе, а от прежнего увлечения остается след в школьном музее, в виде полного комплекта всех изданий.

"ДЗЕ, КАЛЬМОТ и Кь"

Грузинский ннязь Георгий Джапаридзе. - Личное дело Михаила Королева. - Корыстный характер. - Колониальный спекулянт. - Таинственный узелок и балалайка, - Талон э 234. - Дзе и Кальмот. - Жвачный адмирал. - Голый барин. - Кубышка.

Четверка пришла с Сергиевской. Сергиевская была интернатом с дурной славой. Попасть на Сергиевскую считалось несчастьем.
Там в интернате царила железная казарменная дисциплина... Воспитанники сидели в душных комнатах и гуляли редко, да и то лишь с надзирателями. Наказания за проступки, придуманные завом, не поддаются описанию. Одно из них было такое.
Воспитанника, совершенно нагого, сажали в темный карцер, который по приказу изобретательного садиста был превращен в уборную. Наказанный просиживал в карцере без хлеба и воды по три, по четыре дня, валялся в нечистотах, задыхался в скверных испарениях.
Сергиевка так прославилась, что на нее обратили внимание судебные власти.
После громкого и скандального процесса интернат расформировали. Находившихся в нем подростков распихали по разным приютам.
Четверка попала в Шкиду.
Самый старший, Джапаридзе, - сын грузинского князя, морского офицера.
У Джапаридзе типичное грузинское лицо: крупный орлиный нос, оттопыренные уши и белоснежные неровные зубы.
Детство свое Джапаридзе, по семейной традиции, должен был провести в корпусе. Там он почти два года учился искусству командовать и хорошим манерам. Корпус привил ему любовь к военной выправке, чистоте костюма, спартанству. Но корпус же изломал его душу, сделал его лживым, скрытным и обманщиком.
Корпус в семнадцатом году закрыли, кадетов попросили выйти вон. Джапаридзе пожил дома, проворовался и пошел скитаться по интернатам и детдомам. Вышибали из одного интерната - он шел в другой. Так докатился до Сергиевской. На Сергиевской жил два года и, издерганный, уставший в пятнадцать лет, нашел тихую пристань в республике Шкид.
У Королева голова совершенно круглая, щеки одутловатые и румяные. Полная невысокая фигура, римский нос и слегка курчавая голова придают ему сходство с патрицием времен Юлия Цезаря.
Королев - незаконнорожденный. В анкете "Личного дела Михаила Королева" в графе "Занятие родителей" сказано: "Рожден вне брака".
В старое николаевское время для "рожденных вне брака" был один путь - воспитательный дом, приют и ремесленная школа.
Королев с малых лет скитался по приютам. За это время его "личное дело" разбухло: каждый интернат давал ему свою характеристику...
Одна из них, написанная казенным языком старого педагога-чиновника, характеризует Королева как "мальчика с довольно прочно укрепившейся привычкой лениться". На шести листах пожелтевшей канцелярской бумаги описываются последствия этой "привычки":
"В результате знания мальчика в настоящее время оказываются столь слабыми, что он не может быть переведен в класс "Д" и ему в возрасте почти пятнадцати лет приходится вторично слушать детский элементарный курс, то есть в то время, когда в нем уже в достаточной степени пробудились физические потребности взрослого человека и окрепла привычка весело и праздно проводить время, на удовлетворение чего, конечно, направлены все помыслы и желания этого мальчика уже теперь".
Дальше описываются способы "удовлетворения потребностей взрослого человека":
"Сильно развитые в нем привычки курить, лакомиться и т. д. довели его по пути легкого раздобывания средств и предметов потребления для удовлетворения этих потребностей, в силу чего, конечно, он стал постоянно замечаться в проступках корыстного характера: срезывание проводов и других принадлежностей арматуры электрического освещения, отвинчивание дверных ручек, присваивание мелких инструментов в сапожной мастерской и т. п. Все эти предметы направлялись им на базар для обмена на папиросы и лакомства".
Детдом переезжает на дачу, в колонию, где
"надзор и работа над Королевым, естественно, затруднялись и осложнялись по местным условиям. Порочные наклонности этого мальчика проявились самым резким образом: близость деревни, процветание там товарообмена, затруднительность ежеминутного учета наличия воспитанников создавали благоприятную к тому почву. Здесь Королев, вопреки выраженному ему лично запрету, стал постоянно убегать в деревню и возвращаться в школу лишь поздно ночью; в деревне он стал обменивать на продукты находящиеся на руках или похищенные им у товарищей казенные вещи, особенно полотенца; жертвами его спекуляции сделались даже няни, к которым он сумел подладиться под видом желания услужить им: у одной он взял деньги на селедку и принес ей за это стакан молока, уверяя, что селедка оказалась червивая; от другой, получив деньги на табак и папиросы, ничего ей за них не принес, обещая вознаградить ее в будущем, - оказалось, что папиросы выкурил сам..."
За эти деяния Королева из колонии отправили к матери в Питер.
"Но он, пользуясь слабостью матери и подделав отпускной билет, возвращается с откуда-то добытой им балалайкой и узлом тряпья обратно на место расположения колонии; минуя интернат, пробирается в деревню, выменивает привезенные с собой вещи и возвращается затем в Петроград..."
Составлявший характеристику воспитатель-чиновник не знал, где скитался выгнанный за воровство Мишка Королев... Не знал, откуда Мишка добыл балалайку и "узел тряпья"... Королев все лето "гопничал", ездил по железным дорогам с солдатскими эшелонами, направлявшимися на фронт. Там он и слямзил балалайку.
Это характеристика не Сергиевского интерната. Это характеристика нормального детского дома. Заканчивалась она просьбой перевести Королева в "одну из школ для трудных в воспитательном отношении детей в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет".
Просьба была удовлетворена.
Королева переслали в "сивую" Сергиевскую, как неодушевленный предмет, по "сопроводительному талону" э 234.
"При сем препровождается Михаил Королев, 14 лет".
И доставивший его на место получил квитанцию "в том, что Королев Михаил, 14 лет, принят".
Сергиевская дала о нем не менее блестящую характеристику:
"Мальчик безусловно способный, но ленивый и иногда просто сонный, способный дремать во время уроков. Дисциплине подчиняется не всегда, очень упрям, порою вызывающе дерзок и груб. В школе пробыл год и за это время несколько раз попадался в крупном и мелком воровстве, взломе замков и в самовольных отлучках из школы. В классе невнимателен, во время уроков занимается посторонними книгами, часто балагурит и этим мешает занятиям других. К товарищам относится хорошо и пользуется у них авторитетом. Со старшими развязно-внимателен или угрюмо-замкнут, считает себя весьма самостоятельным. Курит, замечен не раз в карточной игре. К матери относится внимательно".
Последний аттестат Королеву был дан "Детским обследовательским институтом психоневрологической академии". Отзыв, подписанный профессором психиатрии Грибоедовым, гласит:
"Королев Михаил страдает остро протекающей неврастенией на почве, повидимому, умственного переутомления. Летом страдает бессонницей, не спит совсем по две ночи подряд. Королев нуждается в отдыхе, водо-свето- и воздухолечении, каковое может быть проведено в Воспитательно-клиническом институте для нервных больных".
Но "водо-свето- и воздухолечения" Королев не получил. Сергиевская рассыпалась, и он попал в Шкиду.
В Шкиде две первые характеристики не подтвердились. Королев не воровал, вел себя прилично и бузил в меру. Незаметно было в нем также и следов "умственного переутомления".
Лишь в одном отзыв профессора Грибоедова оказался правильным. Мишка Королев страдал неврастенией и бессонницей.
В эти бессонные ночи он безумствовал, был сам не свой. Ругал воспитателей последними словами, балагурил, плакал... А выспавшись, "опохмелившись", каялся и снова становился "нормально-дефективным".
Таков Королев Михаил.
Третий тип - Старолинский.
Он - низенького роста. Лицо у него совсем детское, а манера одеваться и фигура делают его похожим на старорежимного гимназистика. У Володьки Старолинского отца не было, были лишь мать и отчим, ломовой извозчик. Старолинский тоже неврастеник. Страдает клептоманией; когда находят припадки, ворует что попало; кроме того, он самый неисправимый картежник...
На Сергиевскую Старолинский попал, как и товарищи его, за воровство и в Шкиду пришел со скверной репутацией.
Четвертый - Тихиков.
Сергиевская его характеризует так:
"Тихиков Евгений - мальчик из интеллигентной семьи, круглый сирота, имеет дядю. Тихиков - очень способный мальчик, все усваивает легко и хорошо занимается, но не чужд лени. К товарищам относится хорошо, но держится несколько особняком. Не терпит общих прогулок и всегда под каким-нибудь предлогом старается остаться дома. Со старшими сдержан, возражает всегда логично и почти не грубит. В классе сидит прилично. Курит, порой увлекается карточной игрой, не чужд спекуляции, но вообще мальчик любознательный, отзывчивый, серьезный и несколько замкнутый".
У Тихикова треугольная голова, высокий лоб, коротенькая, нескладная фигура. В Шкиде до конца дней своих Тихиков оставался замкнутым, бузил редко.
Четверка пришла в Шкиду крепко спаянной в неделимый союз. Думали сообща отстаивать свои интересы. Наученные опытом Сергиевской, не ожидали встретить хороший прием.
Но ошиблись. Встретили их очень хорошо, как впрочем, встречали и всех других.
С первого же дня Джапаридзе, как самый развитой, примкнул к "верхам". Узнав, что в Шкиде издаются журналы, он заявил о своем желании издавать журнал "Шахматист". Вероятно, узрев в этом какую-либо для себя выгоду, Янкель заключил с ним сламу.
Королев вошел в сламу с Купцом, а Старолинского взял под свое покровительство Пантелеев.
Лишь один Тихиков остался без друзей закадычных. Вечно сидел он за партой, читал Майн Рида или Жюля Верна и что-то все время жевал... Жевал, пережевывал, отрыгал и икал. За это впоследствии он получил кличку Жвачное.
Четверка принесла с собой старые клички: Королев - Флакончик, Старолинский - Мальчик, Тихиков - Адмирал, а Джапаридзе - кличку непечатную.
В Шкиде лишь одному Тихикову удалось сохранить прозвище Адмирал, остальных переименовали в первый же день их прихода.
- Джапаридзе - слишком длинно, - заявил Японец. - А похабных кличек мы не даем. Поэтому назовем тебя просто Дзе.
- Ваше дело, - согласился грузин, - Дзе так Дзе.
Старолинского тот же Японец назвал почему-то Голым барином. Звали его впоследствии Голый барин, Барин, Голый, и просто Голенький.
Королева прозвали Кальмотом за то, что он вместо "кусок" говорил "кальмот":
- Дай мне кальмот хлебца.
Или:
- Одолжи кальмотик сахарина.
Одновременно с Сергиевской четверкой пришел в Шкиду и Кубышка, бесшумный человечек с пухлым лицом и туманным прошлым.

САША ПЫЛЬНИКОВ

Косталмед, действует. - На гимнастику, живо! - Исцеление прокаженных. - "Альте камераден". - Мюллеровская гимнастика. - Манна небесная на классной печке. - Парень с бабьим лицом. - Туфля. - Жест налетчика. - Недотыкомка.

Прозвенел звонок, кончилась перемена. В класс четвертого отделения вошел Косталмед, он же Костец.
- На гимнастику, живо!
Ребята нехотя поплелись из класса.
- Живо! - подгонял Костец, постукивая круглой полированной палочкой.
Когда все вышли из класса, за партами остались сидеть Японец и Янкель.
- А вы что? - подняв брови, спросил Костец.
- Не можем, - скривив лицо, проговорил Японец. - У нас ноги болят.
Больные шкидцы по приказанию Викниксора освобождались от гимнастики.
- Покажите, - сказал Костец.
Японец, прихрамывая, подошел к воспитателю и поднял босую ногу. Нога на пятке пожелтела, вздулась, и в самом центре образовалось отвратительное на вид нагноение.
- Нарыв в последней стадии, - стонущим голосом отрекомендовал Японец. - В уборную еле хожу, не только что на гимнастику.
- Ладно, оставайся, - сказал Костец. - А ты? - обратился он к Янкелю.
Янкель чуть ли не на четвереньках подполз к халдею.
- Сил нет, - прохрипел он. - Замучила, чертова гадина.
Он загнул брюки. На изгибе колена и дальше к бедру проходил страшный, красный с синеватыми прожилками шрам.
- Где это тебя угораздило? - поморщившись, спросил Костец.
- Дрова пилил, - ответил Янкель. - Пилой. Ходить не могу, дядя Костя, тем более упражнения делать.
- Оставайся, - согласился Костец и вышел из класса.
Когда он вышел, Янкель, плотно закрыв за ним дверь, сказал:
- Ну, брат, сейчас, пожалуй, можно и вылечиться.
С этими словами он подошел к своей парте, загнул брюки и, помусолив ладонь, одним движением руки смыл страшную рану.
То же самое сделал и Японец.
Исцелившись, оба уселись за парты. Японец вынул книгу, а Янкель - начатый журнал.
Этот способ отлынивания от гимнастики был придуман Янкелем; он же, обладая способностями рисовальщика, художественно разрисовывал, за небольшую плату, язвы, раны, опухоли и прочее.
Костец верил, что эти болезни - настоящие. И сейчас, когда воспитатель поднимался наверх в гимнастический зал, его душа под грубой казарменной оболочкой халдея была преисполнена состраданием к несчастным мученикам.
А в гимнастическом зале уже собрались ребята. Когда вошел Костец, они визжали, возились и слонялись без дела по большому залу.
- Ста-новись! - закричал Костец.
Ребята зашевелились, как муравьи, и в конце концов выстроились по ранжиру в прямую линию.
Первым с правого фланга стоял Купец, за ним Цыган, Джапаридзе и Пантелеев. За Пантелеевым обычно становился Янкель, сейчас же место оставалось свободным, и Костец скомандовал:
- Сомкнись!
Шеренга сомкнулась.
- Равнение на... пра-во!
Все головы, за исключением головы Воробья, повернулись в правую сторону, Воробей же задумался и прослушал команду.
- Воробьев, выйди из строя, - приказал Косталмед.
Воробей вышел.
- Имеешь запись в "Летопись", - сообщил Костец и добавил: - Стань на место.
Добившись, чтобы шеренга выстроилась в идеально прямую линию, Костец повернул ее направо.
Третьеклассник Бессовестин, хорошо игравший на рояле и благодаря этому плохо учившийся, уселся за пианино.
- Шагом марш! - скомандовал Костец.
Бессовестин заиграл старинный марш "Альте камераден", и под звуки марша три десятка босых ног заходили вдоль стен зала.
Шли гуськом. Впереди выступал Купец: шел он лучше всех, имел выправку, полученную еще в корпусе. Не успевая в других предметах, Купец страстно любил гимнастику.
Остальные шли не так молодцевато, лишь Пантелеев, Дзе и Цыган подделывались под Купца, хотя и не совсем удачно. Зато Воробей, получивший запись в "Летопись", бузил. Он шел не в ногу, растягивал интервалы и, очутившись за спиной Костеца, показывал ему кукиш или язык.
- Левой, левой, - командовал Костец, отстукивая такт полированной палочкой. - Левой, левой. Раз, два, раз, два...
Осеннее солнце тускло отражалось в паркетных квадратах и белыми пятнышками бегало на выкрашенных под мрамор стенах...
- На-а гимнастику... выходи!
Купец, дойдя до середины стены, круто повернул налево.
У противоположной стены шеренга разошлась через одного в разные стороны и сошлась уже парами, а затем четверками.
- Стой! Отделение, разом-кнись!
Отделение разомкнулось.
Ребята расположились на квадратах паркета, как фигуры на шахматной доске.
- Вольно!
Купец выставил ногу вперед, руки заложил за спину. Остальные стали как попало. Большинство принялось подтягивать спустившиеся во время маршировки брюки, поправлять ремни, сморкаться и кашлять.
- Смирно! Первое упражнение! На-чи-най!
Бессовестин заиграл вальс.
Под такт костецовской палочки ребята принялись выделывать сокольские упражнения, потом мюллеровские упражнения, потом шведскую гимнастику.

* * *

- Шамать хотца, - сказал Японец, захлопнув книгу.
Янкель перевел взгляд с лошади, которую он рисовал, на Японца и ответил:
- Да-с, пожрать бы не мешало.
- У тебя нет?
Янкель махнул рукой.
- В четверг-то... Было бы, брат, так давно бы нажрался.
Он уныло заглянул в пустой ящик парты, потом пошманал по чужим партам, - везде было пусто.
- Хоть бы корочку где найти.
Вдруг Японец хлопнул себя по лбу.
- Идея! Помнишь, Курочка рассказывал, что у них в классе, на печке...
Янкель вскочил.
- И правда, идея!..
Оба подскочили к печке и взглянули наверх.
- Эх, черт, - вздохнул Янкель, - как бы туда залезть?
- Вали, подсади меня. Я тебе на плечу стану.
- Идет.
Янкель нагнулся и уперся руками в колени. Японец взобрался к нему на плечи.
- Еще немного поднимись.
Янкель стал на цыпочки.
- Хватит!
Японец уцепился руками за карниз печки и заглянул в пыльное углубление.
- Ну как? - спросил Янкель, разглядывая грязный пол.
Японец минуту копошился, потом раздался радостный возглас:
- Есть!
- Что?
- Булка белая... еще булка... кусок сахару... хлеб... Да тут целый склад огрызков.
- Вали, кидай!
На пол упало что-то тяжелое, твердое как камень. Потом посыпался каменный дождь...
Посыпались заплесневелые, окаменевшие остатки завтраков, которые сытые ученики коммерческого училища забрасывали когда-то на печку. Последний огрызок - булка с прилипшим к ней и затвердевшим, как каменный уголь, куском колбасы - ударился о пол. Японец уже собирался спрыгнуть с Янкелевых плеч, когда раздался окрик:
- Это что такое?!
Янкель от неожиданности вздрогнул и опустил руки. Пирамида рухнула. В дверях класса стоял Викниксор. Рядом с ним стоял парнишка лет пятнадцати с широким бабьим лицом, торчащими в стороны жесткими волосами, одетый в серую куртку и подпоясанный ремнем с серебряной гимназической пряжкой.
- Что это такое? - повторил Викниксор. - Где класс?
- На гимнастике, - тихо ответил Янкель.
- А вы что?
- Ноги болят, - чуть ли не шепотом проговорил Янкель.
Викниксор нахмурился.
- Ноги болят? Вот как... А на печку зачем лазили? Лечиться?
Противники мюллеровских упражнений и шведской гимнастики молчали.
- Оба в пятом разряде, - объявил Викниксор. - А сейчас марш наверх.
Товарищи в сопровождении Викниксора и незнакомца с бабьим лицом поднялись наверх. В гимнастическом зале ребята опять маршировали. Бессовестин играл марш на мотив известной песни:
По улицам ходила
Большая крокодила,
Она, она
Голодная была.
При появлении Викниксора Костец скомандовал:
- Стой! Смирно!
Ребята остановились. Викниксор подошел к Костецу и громко спросил:
- Почему Черных и Еонин оставались в классе?
- Они больны, Виктор Николаевич, - ответил воспитатель.
Викниксор нахмурился.
- Неправда, они совершенно здоровы.
- Не может быть, Виктор Николаевич! Я сам видел...
- А я вам говорю, что они здоровы.
Потом Викниксор повернулся к классу.
- Ребята, Еонин и Черных переводятся в пятый разряд за симуляцию болезни и отлынивание от занятий. Пусть это послужит вам уроком. В следующий раз больные должны представлять удостоверение лекпома.
Янкель и Японец уже стали в строй. У дверей остался стоять незнакомый парнишка в серой куртке.
Викниксор вспомнил о нем и отрекомендовал:
- А это ваш новый товарищ Ельховский Павел... Ельховский, - обратился он к новичку, - стань в ряды.
Новичок смущенно и нерешительно подошел к строю.
- Стань по ранжиру, после Черных, - сказал Костец.
Строй разомкнулся, и Ельховский стал в спину Янкелю. Сзади него оказался Японец.
Викниксор вышел из зала, зачем-то вызвав и Костеца.
- Как тебя зовут, сволочь? - спросил Японец у новенького.
- Почему сволочь? - удивился тот. Голос у него оказался тонким и каким-то необыкновенно писклявым.
- Почему сволочь? - переспросил Японец. - Да потому, что, гадина, мы из-за тебя засыпались. Не приди ты, ничего бы не было.
- Не логично, - пропищал Ельховский. - Я не виноват, что так случилось.
- "Не логично"... А тут изволь в пятом разряде сиди, - вмешался Янкель, не успевший даже подзавернуть хлебных огрызков и предвкушавший удовольствие просидеть без отпуска, а следовательно, и впроголодь, в течение пяти недель.
В зал вошел Костец. Был он хмур и насуплен, - по-видимому, получил от начальства выговор.
- Смирно!
Снова класс заходил вкруговую по залу. Снова из-под пальцев Бессовестина полились звуки марша:
Увидела француза
И хвать его за пузо, -
Она, она
Голодная была.
Японец злился. Он чувствовал, что сам виноват в случившемся, но, желая выместить на ком-нибудь злобу, стал преследовать новичка Ельховского. Он наступал новичку на ноги, отчего у того сваливались тряпичные домашние туфли, и украдкой шпынял его кулаком в спину... Ельховский сперва решил не обращать внимания на выходки Японца, но, когда эти выходки стали переходить меру, он запищал:
- Отстань!
Японец еще больше обозлился и с силой наступил на ногу новичка. Ельховский дернул ногой, застежка туфли лопнула, и туфля осталась на полу.
Выходка Японца была бы замечена, и он был бы еще больше наказан, не прозвени в этот самый миг звонок.
Ребята, наблюдавшие еще во время маршировки за преследованием Японцем новичка, обступили Ельховского.
Тот сидел на корточках, склонившись над разорванной туфлей. Лицо его сжалось в гримасу: казалось, что вот-вот он расплачется.
Но он не заплакал. Вместо этого он стал чихать. Чихал он как-то особенно, корчил лицо, жмурился, и звук чоха у него получался какой-то необыкновенно нежный:
- Апсик!..
Чихал он часто, с определенными промежутками. Ребята окружили его и смотрели с недоумением и любопытством.
- Что это с ним? - испуганно спросил Японец.
- Чихает, - ответил Янкель.
- Вижу, что чихает, а зачем чихает?
- Так, должно быть, привычка... наследственность.
- Чихун, - сказал кто-то.
Купец нагнулся и больно щелкнул Ельховского в затылок. Тогда выступил Ленька Пантелеев.
- Чего издеваетесь над человеком? - сказал он. - Тебя небось, Купец, не мучили, когда новичком был?!
Класс расхохотался.
- И смешного ничего нет, - покраснев, заявил Пантелеев. - Нечего хвастаться своей гуманностью, хорошим отношением к новичкам, когда сами их бьете... Разве не правда?
Никто не ответил. Все молчали, молчание же, как известно, служит знаком согласия.
Ельховский тем временем напялил искалеченную туфлю, поднялся, чихнул в последний раз и, тоскливо оглядев ребят, остановил признательный взгляд на Пантелееве.
В коридоре, когда ребята расходились по классам, Пантелеев подошел к новичку.
- Будем сламщиками, - сказал он. - Сламщиками у нас зовут друзей. Будем друзьями... Идет?
Ельховский не ответил, только кивнул головой. Пантелеев протянул сламщику руку, тот крепко пожал ее.

* * *

Панька Ельховский родился в Смоленске.
Панькин отец, учитель начальной городской школы, принадлежал к числу тех людей, которых не любит начальство. Начальство не любит людей слишком умных, замкнутых и свободомыслящих. Панькин отец был умный и свободомыслящий: он принадлежал к местному социал-демократическому кружку. За это он был отстранен от должности учителя, проще сказать - изгнан. Он целиком отдал себя революционному делу, семья же голодала, дети росли. Отец искал работы, но не мог найти ее. Мать стирала в господских домах, мыла полы. Детство Паньки - нерадостное детство.
В 1917 году Панькиного отца убили на улице казаки. Панька жил с матерью, потом мать отдала его в приют; там он пробыл до 1921 года. Потом старший брат Паньки, краском, поехал в Питер в Военную академию, а через полгода выписал в Петроград и семью - мать, сестру и братишку Паньку. Панька пожил с месяц, не больше, дома и забузил, забузил отчаянно, так как был истериком. Брат попробовал воздействовать на него сам - не помогло; тогда он обратился в отдел народного образования. И Панька попал в Шкиду.
Шкида его встретила недружелюбно, но потом, узнав поближе, полюбила крепко, пожалуй крепче, чем кого-либо. Он был парень добрый, необыкновенно отзывчивый, по-шкидски честный, а главное - любил бузить. Буза же была, как известно, культом поклонения шкидцев.
На другой день после прихода Ельховского Шкида должна была совершить еженедельное паломничество в баню. Все четыре отделения выстроились в зале, устроили перекличку. Не хватало одного новичка. На его розыски был послан Алникпоп. Через минуту он вернулся и, подойдя к Викниксору, что-то сказал ему. Викниксор покраснел, сорвался с места и побежал в четвертый класс. Панька Ельховский сидел на новом своем месте, за партой Пантелеева, и читал книгу. При входе Викниксора он даже не поднял головы. Викниксор мгновение стоял ошеломленный, потом закричал:
- Встать!
Ельховский посмотрел на него, отложил книгу, но не встал.
- Встать, тебе говорят! - уже заревел завшколой.
- Чего вы кричите-то? - не повышая голоса, проговорил Панька и встал, держась руками за крышку парты.
- Ты почему не идешь наверх? - гневно спросил Викниксор, подходя к Панькиной парте. Тот, не двинувшись с места, ответил:
- А что мне там делать?
- Что делать? В баню идти, вот что. Все уже собрались, а ты тут прохлаждаешься. Не думай, что ты здесь можешь делать что хочешь... Пожалуйста, не рассуждай, а марш наверх!
- Ничего подобного, - ответил Панька и, сев за парту, углубился в чтение.
Викниксор, как тигр, кинулся к нему и впился руками в плечи.
- Нет, ты пойдешь, скотина! - заревел он и вытащил Паньку из-за парты.
Панька стал отбиваться. На шум сбежались воспитатели и ребята.
- Я тебе покажу!.. - кряхтел Викниксор и пытался вытолкнуть Паньку в коридор. Тот вырвался красный, взлохмаченный.
- Подлец! - заорал он, потом сморщил лицо и заплакал.
Викниксор, тоже красный и помятый, поднял голову и, отдуваясь, прошипел:
- Пятый разряд!
Потом вышел из класса.
Этот случай создал славу новичку. Никто не понимал, почему он отказался идти в баню и забузил, но это, по шкидскому мнению, и было верхом геройства: бузить ради бузы. С этого момента никто уже не думал обижать его, хотя обидеть его мог всякий. Был он мягкотел и лишь в редких, неизвестно чем вызванных случаях делался вспыльчив и груб, да и то лишь по отношению к начальству.
В те дни четвертое отделение увлекалось книгами Федора Сологуба. В одном из романов этого некогда известного писателя выведен женоподобный мальчик Саша Пыльников. Японец указал товарищам на сходство Ельховского с этим типом. Паньку прозвали Сашей Пыльниковым, взамен утвердившегося было прозвища Чихун...
Впоследствии звали его еще и Недотыкомкой, Бебэ, Почтелем, но обычно звали Сашкой. Многие даже не знали, что настоящее его имя - Павел.

УЛИГАНШТАДТ

Лингвистическая справка. - О гостинице на Дуврском шоссе. - Улигания. - Географическое положение. - Политический строй. - Диктатор Гениальный. - Наркомбуз. - Мирная жизнь империи. - Война. - Мобилизация. - Волнения в колониях. - Летучий отряд. - Революция. - Амнистия. - СССР в Шкиде.

Слово "хулиган" - происхождения английского. В старой Англии, как говорит легенда, в начале девятнадцатого века проживало семейство Хулигэн. Владели эти Хулигэны постоялым двором на Дуврском шоссе. На постоялом дворе останавливались лорды, графы, купцы с континента и просто заезжие, люди. Легенда рассказывает страшную вещь: ни один человек, приютившийся под кровлей гостиницы Хулигэн, не вышел оттуда. Семейство Хулигэн заманивало гостей, грабило и убивало их.
И когда раскрылась страшная тайна постоялого двора, когда королевский суд, пропрев в горностаевых мантиях восемь суток подряд, вынес семье убийц смертный приговор, - имя Хулигэн стало нарицательным. Хулигэнами стали называть убийц, воров и поджигателей.
Попав в Россию, слово "хулигэн" видоизменилось в "хулигана".
А в Шкиде рыжая немка Эланлюм, обозлившись на бузил-старшеклассников, кричала, по немецкой привычке проглатывая букву "х":
- Улиганы!
И стало в Шкиде прозвище "улиган" таким же местным и таким же почетным, как и "бузовик".
Племя улиган росло и ширилось и в конце концов превратилось в государство Улиганию.

* * *

Столица Улигании - Улиганштадт, сиречь четвертое отделение. Улиганштадт - город большой, по сравнению с прочими. Улицы - проходы между парт - широкие, и названия у них громкие: Бузовская, Волынянская, Улиганская. Главная же улица - Клептоманьевский проспект. На Клептоманьевском проспекте размещены дома - парты - всех городских и государственных деятелей. Там находится особняк диктатора и городского головы Улиганштадта - Купы Купича Гениального. Городской голова живет вместе с секретарем и адъютантом своим, виконтом де Буржелоном, в просторечии Джапаридзе. Министерства, штаб - все помещается на Клептоманьевском проспекте.
Остальные улицы менее шикарны. На них разместились рядовые граждане. В Японском квартале живет японский консул Ео-Нин и прочие японские граждане в лице новичка Нагасаки.
Основание Улиганштадта относится к временам не столь отдаленным. В Шкиде была буза. Бузили все, бузили с жаром, наказания сыпались на головы шкидцев, а они бузил ч. Четвертое отделение не выбиралось из пятого разряда. Японец однажды сказал:
- Бузить бесцельно не годится. Давайте организуемся и оснуем республику.
Мысль пришлась по вкусу.
Сразу же было организовано новое правительство.
Диктатором назначался могучий Купец-Офенбах. Полномочия его ограничивались Советом Народных Комиссаров. Наркомы были следующие: наркомвоенмор - Янкель, наркомпочтель - Пыльников и наркомбуз - Японец. Диктатор назначил начальником государственной милиции и главкомом колониальных войск Пантелеева. Улигания объявила младшие классы колониями и назвала их: третий класс - Кипчакией, второй - Волынией и первый - Бужландией.
В первый же день основания Улигании диктатор, он же городской голова столицы, созвал пленум Совнаркома. "В его роскошном особняке, - как сообщала местная газета "Известия Улигании", - собрались все сиятельные лица города. Купа Купич торжественно объявил об открытии города и предложил наркомам довести до сведения граждан, что соблюдение порядка и муниципальных правил ложится на ответственность домовладельцев".
В тот же день дома украсились дощечками с номерами и названиями улиц. Общественная жизнь сразу же закипела в молодом государстве.
На второй день наркомбуз Японец, он же Буза Бузич Безобразников, подал в Совнарком проект конституции:

КОНСТИТУЦИЯ
ВСЕСИЛЬНОЙ БУЗОВОЙ ИМПЕРИИ УЛИГАНИИ

Состав империи

1. В состав Империи входят четыре государства: Улигания, Волыния, Кипчакия и Бужландия
2. Государство Улигания является центральным, господствующим, объединяя периферию и давая ей законы и управление,
3. Управление Империей вручается диктатору, наделенному королевскими правами, - его сиятельству Купе Купичу Гениальному. Помощь в управлении диктатору проводится Советом комиссаров и всеми гражданами, назначенными в помощь диктатору им самим. Управление колониями вручается вице-губернаторам, назначенным центральной властью Империи - диктатором и Совнаркомом.
4. Военными силами Империи (государственной милицией, военными частями и колониальными армиями) ведает нарком по военным и морским делам, командование же ими вручается Главштабу в лице главкома и начмила.
5. Религия в Империи не преследуется. Правительство (Совнарком) должно быть клерикальным Культ поклонения Улигании - Буза. Вводится Народный комис- сариат Бузы, комиссаром которого назначается потомственный почетный бузовик Буза Бузич Безобразников.
6. Столица Улигании - Улиганштадт. В ней сосредоточиваются все органы управления Империи и центральная военная власть.
7. Национальные права граждан Империи разделяются так: улигане, коренные жители Империи, обладают всеми правами, туземцы колониальных стран им подчинены.
8. Гражданином Улиганштадта может быть всякий, пробывший в нем не менее 48 часов.
9. Все граждане Империи, улигане и жители колоний обязаны бороться с врагами Империи - халдеями. Оказывающий содействие халдеям объявляется изменником и преследуется органами милиции для предания суду диктатора Империи.
10. Также караются законом все выступления и начинания, направленные к свержению или подрыву существующего в Империи строя.

Конституция была принята Совнаркомом и утверждена диктатором. Находившаяся в ведении наркомвоенмора и в то же время книгоиздателя Янкеля газета "Известия Улигании" поместила конституцию на первой полосе. В этом же номере "Известии" был помещен национальный гимн Улигании, утвержденный властями. Его пели на мотив "Гаудеамуса":

Улиганштадт, Улиган,
Смерть несешь ты для полян.
Разойдитесь вы, халдеи,
Дайте путь нам поскорее,
Улигания идет.
Мы - империи сыны,
Дети Купы-сатаны,
Правит нами мудро он,
Он - второй Наполеон,
Он - глава Улиганштадта.
Мы возьмем врагов за хвост,
Станет править Школимдост.
{Школа имени Достоевского.}
Завоюем все колоньи
И халдеев Вавилоньи
Всех сожмем мы в свой кулак.

Городской голова созвал общее собрание граждан города Улиганштадта и там сказал речь, простую, но трогательную:
- Ребята, то есть граждане. Вот я, диктатор и городская голова, говорю вам... Мы, четвертое отделение, то есть, виноват, Улигания... мы должны все силы свои положить на то, чтобы сделать свой кл... город неприступным для халдеев и прочих врагов. И в то же время сделать его благоустроенным. Приложим свои силы на это благоустройство. Мы, власти, будем вам горячо благодарны... Ей-богу!..
Эта речь была целиком приведена в "Известиях", только последнее выражение "ей-богу" было заменено "ей-бузе".
Речь возымела свое действие: призыв к благоустройству города нашел живой отклик в сердцах как рядовых граждан, так и государственных чиновников. Всем участкам земли, строениям и окружающим местностям были присвоены названия...
Выложенная белым кафелем печка была объявлена Храмом Бузы. Две классные двери были переименованы в арки - одна в Арку Викниксора I, другая в Арку Эланлюм. Городской сад - плевательница - был назван Алникпопией. Это показывает, что при всей ненависти улиган к халдеям они сохранили уважение к выдающимся лицам этого вражеского государства.
В пустом книжном шкафу сосредоточились городская больница, аптека ж военный госпиталь. Заведовать этими учреждениями взялся Воробей, поэтому больница и аптека были названы его именем. Другой пустующий шкаф с железной сеткой вместо стекол сделался государственной тюрьмой. Из других учреждений следует отметить певческую капеллу имени Кобчика-Финкельштейна и Народный университет Бузы.
К крану водопровода, неизвестно для каких целей проведенного в класс, начальник милиции Пантелеев приделал плакатик с надписью:

КАНАЛОЛИЗАЦИЯ

Это значило - канализация. Управление канализацией не знали, кому вручить, и вручили Пыльникову - наркомпочтелю.
Жизнь Улигании шла своим чередом, мирная жизнь свободной страны... На классных уроках выражали ярый протест халдеям, устраивали обструкции, получали пятые разряды и изоляторы, а империя цвела.
Однажды "Известия" подняли кампанию за устройство памятника Бузе.
"Стыдно подумать, - говорила газета, - что столица такой могущественной державы, как Улигания, не имеет ни одного памятника. У нас нет даже своего герба".
Эта статья больно уколола наркомбуза Безобразникова. На другой же день в редакцию газеты им были представлены проекты герба и памятника. Рисунок герба изображал разбитое стекло, из которого просовывался толстенный кулак. Под гербом стоял девиз: "In Busa veritas" - "Истина в Бузе". Проект памятника изображал постамент, испещренный лозунгами и мыслями гениальных людей империи. На постаменте стоял громадный кулак.
Проекты пришлись по вкусу властям, герб был утвержден и объявлен государственным, постройку памятника поручили художникам Янкелю, Воробью и Горбушке. Делали они его из бумаги, картона и глины, делали два дня.
На третий день состоялось торжественное открытие памятника. Вот как описывает этот факт имперская пресса в лице "Известий";
"На площади Бузы собралось все население города, все жители пришли сюда, чтобы отпраздновать этот торжественный момент в истории Империи. Памятник Великой Бузы возвышался среди площади, покрытой холстом, около него стоял караул из представителей высшей военной власти - гг. наркомвоенмора Янкеля и начмила Л. Пантелеева, облаченных в парадную форму. В 6 час. 27 мин. на площадь прибыл его сиятельство диктатор Империи Купа Купич Гениальный. Его несли на носилках два раба из племена бужан. В свите его сиятельства, прибывшей вместе с ним, находились виконт де Буржелон и г. Б. Безобразников. В 7 час. 30 мин. по городскому времени под салют, проведенный местным миллионером г. Башкломом, холст памятника был сорван, и взорам присутствующих представилось прекрасное зрелище. На кубическом пьедестале высился огромный кулак - символ мощи Империи, кулак, так похожий на кулак его сиятельства. Толпы народа кричали "виват" и под дружное пение имперского гимна расходились с площади. Вечером в особняке е. с. Гениального был устроен банкет и концерт с участием капеллы им. Кобчика".
Улигания процветала. Улиганштадт достиг верхов благоустройства и хозяйственного богатства. Муниципалитет готовился к постройке городского театра, когда страшный удар поразил империю.
Улигании была объявлена война, и объявил ее не кто другой, как президент могущественной республики, Халдейской республики Шкид, - Викниксор.
Объявление войны произошло в несколько странной форме. В Улиганштадт вошла секретарша и супруга президента вражеской республики Эланлюм и заявила:
- Кончайте эту волынку. Побузили и хватит.
Конечно, это не означало объявления войны. Это заявление просто указывало, что империя должна сдаться, рассыпаться, погаснуть... Это было хуже войны. Сдаться без боя, умереть, не испробовав вражеского пороха, не лучше, чем погибнуть в борьбе. Улигания приняла вызов и объявила:
- Война до победного конца!
Город украсился национальными флагами (на черном фоне белый кулак), "Известия" протрубили страшную новость.
Был созван экстренный пленум Совнаркома, на котором выступили с горячим призывом к борьбе диктатор и наркомбуз. Решили объявить мобилизацию. В тот же день на улицах города появились листовки-приказы:

ПРИКАЗ э 1
Народного комиссара военных и морских дел

Наркомвоенмор сообщает гражданам Империи, что всесильной Империи Улигании объявлена война халдеями.
Улигания должна с честью выйти из этой войны.
Вперед за правое дело Великой Бузы!
В Бузе обретешь ты право свое!
Да здравствует и живет в веках Улиганская Империя! Наркомвоенмор Г. Янкель.

ПРИКАЗ э 2
От начальника имперской милиции и главкома колониальных войск

Главное Управление военными силами Империи в лице начмила и главкома, ввиду объявления войны, объявляет мобилизацию. Призыву на военную службу подлежат все граждане Улигании, как города Улиганштадта, так и городов Кипчакославля, Волынграда и Бужебурга. Явка для регистрации - штаб туземной армии, управляемой имперским наместником.
За неявку к призыву виновные будут подвергаться военно-полевому суду. Начмил и главкомколвойск Пантелеев.

ПРИКАЗ э 3
по г. Улиганштадту
От начмила и городского магистрата

Город Улиганштадт объявляется на военном положении. Вход и выход из города допускается лишь по получении пропуска в магистрате у городского головы.
Городской голова К. Гениальный.
Начмил Л, Пантелеев.

Мобилизация в Улиганштадте прошла организованно и без эксцессов. В главный штаб явилось двенадцать человек. Все они были зачислены в списки армии и получили "форму" - картонный значок с гербом империи и бумажный кивер с кокардой, которые изготовлялись на приспособленном для производства военного снаряжения газовом заводе миллионера Башклома.
"Известия", находившиеся на содержании у правительства, дали неверный отчет о ходе мобилизации, превратив двенадцать человек в двенадцать тысяч.
В Улиганштадте мобилизация прошла спокойно, зато в колониях провести призыв было не так легко. Наркомвоенмор Янкель имел с главковерхом Пантелеевым секретное совещание, на котором было решено назначить наместников колониальных государств. Составили список: от Килчакии - Курочка, от Волынии - Баран и от Бужландии - Калина. Список передали диктатору, тот утвердил его. Через наркомпочтель послали телеграммы с вызовом наместников. Наместники прибыли в Улиганштадт одновременно. Диктатор встретил их ласково, устроил угощение из чая с сахарином и черным хлебом и уполномочил их провести мобилизацию и агитировать за военную кампанию на своей родине.
Наместники уехали.
Через некоторое время от них получилось сообщение, что мобилизацию удалось провести не самым лучшим образом.
"В Кипчакии положение с призывом ужасное, - писал наместник Курочка, - мобилизуемые дезертируют из частей или же просто не являются на призыв. Из собранных 23 человек только 10 являются надежными на случай сражения с врагами"
От наместника Барана поступила телеграмма такого же рода:
"Положение аховое Дезертируют почти все призывники. Замечена провокационная работа халдеев"
От Бужландии же наместник писал:
"Прошу меня не считать наместником. Избит".
Такие сообщения мало могли порадовать Улиганию. Но улигане не знали о положении дела в колониях. "Известия" молчали по тайному приказу Совнаркома. Поэтому в Улигании царил бодрый патриотический дух.
Однажды, когда улиганская армия собралась на площади Бузы для прохождения обычной воинской подготовки, туда прибыл наркомвоенмор.
- Друзья, - сказал он, - требуется сформировать отряд для подавления бунта в колониях. Кто пойдет?
Это сообщение ударило как гром, но тем не менее лес рук поднялся. Наркомвоенмор был растроган.
- Не так много, - сказал он, - пяти человек вполне достаточно.
Пять человек получили название Летучего отряда и были под управлением самого главкома Пантелеева отправлены в Бужландию.
Отряд вышел из города вооруженный острыми, отточенными стеклом палками. Вместе с отрядом в Бужландию отправился корреспондент "Известий", наркомпочтель Пыльников. Через полчаса после ухода Летучего отряда в редакцию газеты поступило сообщение, что отряд разбит, но тем не менее удалось запугать бужан и заставить их не выступать на стороне халдеев в случае разгара войны. Вскоре вернулся и самый отряд. У двоих были разбиты носы, у Пантелеева разорвана рубаха и сорван главкомовский значок.
В Совнаркоме состоялось совещание. Постановили наградить всех участников сражения орденами Бузы, а Пантелеева представить в кавалеры ордена Имперской Мощи и произвести в генералы.
Тем временем в соседней Кипчакии дело шло на свой лад. Диктатор Улигании и Совнарком не знали, что назначенный ими наместник Курочка - изменник, что готовится бунт.

* * *

В Улиганштадт вошел Алникпоп.
- По местам. Начинается урок.
- К че-орту!..
- Начнем сражение, - сказал диктатор секретарю де Буржелону, тот передал приказание в Совнарком. Оттуда был спешно послан курьер в колонии с приказом выступать туземным армиям.
В свою очередь начмил собрал гарнизон. Летучий отряд во главе с Пантелеевым подошел к Алникпопу.
- Вы арестованы, - заявил Пантелеев, положив руку на плечо халдея.
- Что-о? - заревел Алникпоп.
- Вы арестованы как халдей, представитель вражеской страны.
Алникпоп пытался выбежать из класса, но отряд окружил его.
В это время за Аркой Викниксора I, переименованной в Арку Войны, показался отряд кипчаков, предводительствуемый Курочкой.
- Марш назад! - закричал Алникпоп.
Отряд из двадцати человек молча прошел в Улиганштадт и выстроился на площади Бузы.
- Смирно, - скомандовал Курочка. Затем в сопровождении одного солдата он прошел во дворец диктатора.
- Имею честь вас арестовать, - заявил он Гениальному.
Тот выпучил глаза.
- Как?
- Вы арестованы!
Могучего быкообразного Купца выволокли на площадь. Там собралось все население города. Курочка вышел на середину площади, взобрался на памятник Бузе, сделанный из двух табуретов, и сказал:
- От имени всей республики Шкид объявляю государственный переворот в империи Улигании. Довольно страна находилась под игом диктатора. Объявляю свободную Советскую Республику.
Улиганская армия пыталась сопротивляться - несколько солдат бросились на Курочку, но кипчакский отряд моментально навел спокойствие в городе. Это показало, что как армия, как физическая сила, Кипчакия была авторитетнее Улигании.
Переворот произошел. Алникпопа отпустили. Все государственные деятели Улигании были арестованы и сидели в государственной тюрьме. Тем временем создавалось новое правительство. Был созван первый Совет народных депутатов, на заседании которого была официально провозглашена Улиганская Свободная Советская Республика. Конституция, пущенная целиком в новой газете "Свободная Улигания", объявляла, что отныне все государства являются самостоятельными и отделяются от бывшей империи. В вышедшем в тот же день втором номере "Свободной Улигании" от имени Совета объявлялась амнистия всем заключенным имперцам.
Большинство рядовых граждан Улиганштадта признало новую власть.
Памятник Бузе был снят.
Затем кипчакская армия оставила город. Улигании было предоставлено право самоопределения.
Уроков, конечно, в этот день не было. Халдеи, напуганные рассказом Алникпопа, боялись заглянуть в четвертое отделение.

* * *

За вечерним чаем Викниксор, мило улыбаясь, заявил:
- Ребята, как мне стало известно, вы играете в гражданскую войну. Я знаю, что это интересная игра, на ней вы учитесь общественной жизни, ото пойдет впрок, когда вы окажетесь за стенами школы. Но все же, в конце концов, увлекаться этим нельзя. Надо учиться. У вас, как я знаю, произошла социальная революция. Поздравляю и предлагаю вам объединиться вместе с "халдеями" в один союз, в Союз Советских Республик. Согласны? Кроме того, в честь такого события объявляю амнистию всем пятиразрядникам.
Громкое "ура" встретило слова Викниксора.
На этом кончилась великая шкидская буза.
Шкида снова перешла с военного положения на мирное. Снова в классах Алникпоп читал русскую историю, Эланлюм - немецкий язык и два раза в неделю Костец, постукивая палочкой, кричал:
- На гимнастику - живо!

ЛОТЕРЕЯ-АЛЛЕГРИ

Асси в классе. - Скука. - Карамзин и очко. - Эврика! - Идея Джапаридзе. - Лотерея-аллегри. - В отпуск. - Шкида моется. - "Оне Механизмус". - Тираж. - Печальный конец. - Казначей-растратчик. - Игорная горячка. - Довольно!

Капли осеннего дождя бьют по стеклу окон - туб-туб-туб-туб.
Три часа дня, а в классе полуваттные лампочки борются с сумерками.
Лекция русского языка. Читает Асси.
Асси - халдей; голова въехала в плечи, он в ватном промасленном пальто. Карманы пальто взбухли... По слухам, в карманах кусочки хлеба, которые Асси собирает на ужин. Голос Асси звучит глухо, неслышно:
- Карамзин... Сентиментализм... Романтизм...
Улигане сидят по партам, но никто не слушает Асси. Японец фальшиво поет:
Асси в классе,
А в классе бузаси,
В классе бузаси,
Бедненький Асси.
Кальмот, взгромоздившись с нотами на парту, бубнит:
- Кальмот виндивот виндивампампот, захотел виндивел виндивампампел, хлебца виндивебца виндивампампебца.
В углу Барин и Пантелеев.
- Бей!
- Семь... Дама... Казна!
- Девки!
- Мечи!
Дуются в очко. Никто не слушает Асси.
Скука...
Голос Асси, как из могилы:
- "Бедная Лиза"... Вкусы господствующего класса... Эпоха...
Голос Асси, заикающийся и глухой.
Скука!..
Асси в классе,
А в классе бузаси,
В классе бузаси,
Бедненький Асси.
Купец сгреб в охапку Жвачного адмирала.
- Замесить колобок?
Ладонь проезжает по треугольной голове Адмирала, ерошит и без того взъерошенные волосы...
Скучно!..
- "Бедная Лиза". Начало девятнадцатого века... "Пантеон словесности"... "Бедная Лиза"...
Асси в классе,
А в классе бузаси,
В классе бузаси,
Бедненький Асси.
- Воробей виндивей виндивампампей, дурак виндивак виндивампампак...
- Вей!
- Картинка... Лафа!
- Ну?
- Очко!..
- Мечи!
- Замесить колобок?
Асси в классе,
А в классе...
Скука, тоска.
И вдруг голос Джапаридзе:
- Придумал! Ура!
...бузаси.
Упала на пол пиковая десятка, ладонь Офенбаха застыла в центре адмиральского треугольника. И голос Асси становится громким и слышным:
- С тысяча семьсот семьдесят четвертого года Николай Михайлович Карамзин предпринял издание "Московского журнала", в коем помещал свои "Письма русского путешественника". С тысяча семьсот девяносто пятого года Николай Михайлович...
- Идея! - закричал опять Джапаридзе.
Тридцать глаз обернулись в его сторону.
- Что?
- Какая?
- А ну, не тяни! Говори!
Джапаридзе ставит вопрос ребром:
- Скучно?
Полтора десятка глоток:
- Скучно.
Обросший бородавками палец Джапаридзе поднимается вверх.
- Лотерея-аллегри.
И снова голос Асси уходит в могилу.
- С тысяча восемьсот третьего года-да... Государства Российского-го... Императорский историограф-раф...
Класс уподобился развороченному муравейнику.
Унылая песня Японца переходит на бешеный темп:
Асси в классе,
А в классе бузаси,
В классе бузаси,
В классе бузаси
Асси!
Асси...
Класс взбесился. Скуки нет - какая скука, если в каждой голове клокочет мысль:
- Лотерея-аллегри!
Долой скуку! Не надо карт, колобков и фальшивого тенора Япошки!
- Даешь лотерею-аллегри!

В дверь класса просовывается рука с колокольчиком. Рука делает ровные движения вверх-вниз, вверх-вниз, колокольчик дребезжит некрасивым, но приятным для слуха звоном,
Асси захлопывает томик истории словесности Солодовникова, голова уходит еще глубже в плечи, руки тонут в разбухших карманах, и Асси - незаметно в общем шуме - выходит из класса.
И сразу же у нарты Джапаридзе оказываются Янкель, Пантелеев и Японец.
- Даешь?
- Даешь!
Генеральный совет заседает:
- Ты, я, он и он... Компания. Идет?
- Идет.
- Лотерея-аллегри. Черти! И не додумался никто!
- Прекрасно.
- Лафузовски.
- Симпатично.
- А вещи?
- Какие? Ах, да... Наберем кто что может...
Янкель:
- Я в отпуск пойду, принесу прорву.
- И я, - говорит Пантелеев.
Японец, захваченный идеей, решается на подвиг, на жертву.
- Все. Бумаги сто двадцать листов, карандаши... Все для лотереи-аллегри.
Джапаридзе - автор идеи - кусает губы... Он в пятом разряде и в отпуск идти не может.
- Я дам, что смогу, - говорит он.
Завтра суббота - отпуск. Сегодня день самый скучный в недоле, но скуки нет - класс захвачен идеей, которая, быть может, на долгое время заполнит часы досуга Улигании. И Джапаридзе, гордо расхаживая по классу, поднимая вверх толстый, обросший бородавками палец, говорит:
- Я!

* * *

В году триста шестьдесят пять дней, пятьдесят две недели.
Каждый день каждой недели в Шкиде звонят звонки. Они звонят утром - будят республику, звонят к чаю, к урокам, ко сну... Но лучший звонок, самый приятный для уха шкидца, - это звонок в субботу, по окончании уроков. Кроме конца уроков, он объявляет отпуск.
Обычно кончились уроки - все остаются по классам, на местах; сейчас же Шкида напоминает сумасшедший дом, и притом - буйное отделение.
В классе четвертого отделения кутерьма.
- Мыть полы! - кричит Воробей, староста класса.
И эхом откликается:
- Мыть полы!
- Полы мыть! Кто?
В руках у Воробья алфавитный список класса.
- Один с начала, один с конца: Еонин, Черных, Пантелеев и Офенбах.
- Не согласен!
- Буза!
- Я мыл в прошлый раз!
- К че-орту!
Скульба, пререкания, раздоры...
Пантелеев, Янкель и Купец не имеют желания мыть полы - им в отпуск... Купец тотчас же "откупается", то есть находит себе заместителя.
- Кубышка!..
Пухленький Кубышка - Молотов - вырастает как из-под земли.
- Моешь пол?
- Сколько?
- Четвертка.
- На псул!
- А сколько?
- Фунт.
Отдать фунт хлеба за мытье пола Купцу не улыбается, но желание поскорее попасть в отпуск побеждает.
Купец за фунт хлеба желает получить максимум удовольствия. Здоровенный щелчок по лбу Кубышки:
- Получи в придачу.
Янкель и Пантелеев бесятся.
- Да как же это?.. Ведь в отпуск... А лотерея-аллегри?
Джапаридзе - председатель лотерейной компании - решается:
- Черт с вами!.. Хряйте... Мы с Японцем осилим. Верно?
- Верно!
Лица Пантелеева и Янкеля расцветают.
- Лафа.
По лестнице наверх. В спальне забирают одеяла, постельное белье - ив гардеробную. У гардеробной хвост. Шкидцы, идущие в отпуск, пришли сдать казенное белье и получить пальто и шапки.
- В очередь! В очередь! Куда прете?
- Пошел ты!..
Физическая сила и авторитет старшеклассников берут верх - улиганштадтцы без очереди входят в гардеробную.
Там властвуют Лимкор и Горбушка - гардеробный староста.
- Прими, Горбушенция.
Горбушка преисполнен достоинства.
- Подожди.
Белье сдано, получены пальто и ситцевые шапки, похожие на красноармейские шлемы.
- В халдейскую!
В канцелярии Алникпоп, дежурный халдей, взгромоздив на нос пенсне, важно восседает на инвалидном венском стуле.
- Дядя Саша, в отпуск идем. Напишите билеты.
Халдей внимательно просматривает "Летопись". Янкель и Пантелеев - во втором разряде, пользуются правом отпуска. Он достает из стола бланк и пишет:
"Сим удостоверяется, что воспитанник IV отд. школы СИВ им. Достоевского отпущен в отпуск до понедельника 20 октября сего года".
Формальности окончены, долг гражданина республики исполнен.
- Дежурный, ключ!
И на улицу.

* * *

А Шкида начинает мыться.
Хитроумный Кубышка получил фунт хлеба, а полов не моет. Он поймал первоклассника Кузю.
- Вымой пол.
- Что дашь?
- Хлеба дам.
- Сколько?
- Четвертку.
Молчаливый кивок Кузи завершает сделку. Кубышка идет в класс, усаживается на Янкелеву парту и вынимает из нее недоступные обычно выпуски "Ната Пинкертона" и "Антона Кречета". Он заработал три четверти фунта хлеба и может отдохнуть.
Японец и Дзе, не обладая излишками хлеба, принуждены честно выполнить геройски принятую на себя обязанность.
Идут на кухню. Ведра и тряпки предусмотрительно расхватаны, приходится ждать, пока кто-нибудь кончит мытье.
Получив наконец ведра и наполнив их крутым кипятком, товарищи поднимаются наверх.
Там Аннушка, старшая уборщица, командует и распределяет участки для мытья.
- Вымойте Белый зал, - говорит она.
Еонин и Джапаридзе спускаются вниз и проходят в Белый зал.
Зал большой, - страшно браться за него. По положению надо мыть тщательно, промывать два раза и вытирать паркетные плиты насухо, чтобы не было блеска.
Но улигане, оставшись вдвоем, решают дело иначе.
- Начинай!
Японец берет ведро, нагибает его и бежит по залу. Вода разливается ровными полосками. За Японцем на четвереньках бежит Дзе и растирает воду. Через пять минут паркетный пол темнеет и принимает вид вымытого.
- Готово.
Товарищи усаживаются к окну. Джапаридзе закуривает и, затягиваясь, осторожно пускает дым по стене.
Просидев срок, который нужен для хорошего мытья, идут в канцелярию.
- Дядя Саша, примите зал.
Сашкец идет в зал, близоруко, мельком осматривает пол и возвращается в "халдейскую".
Японец и Дзе идут в класс, растопляют печку и, греясь у яркого огня, болтают о лотерее-аллегри и ждут понедельника.

* * *

В сумраке октябрьского утра Ленька Пантелеев бежал из отпуска в Шкиду. Обутые в рваные "американские" ботинки ноги захлебывались грязью, хлопали по лужам, стучали на неровных плитах тротуаров.
На улицах закипала дневная жизнь, открывались витрины магазинов, и из лавок "Продукты питания" вырывался на улицу запах теплого ситного, кофе и еще чегото неуловимого, вкусного.
Ленька бежал по улице, боясь опоздать в Шкиду. У Покровки в витрине ювелирного магазина попались часы. Ленька взглянул и похолодел. Пять минут одиннадцатого, а в Шкиду надо было поспеть к первому уроку, к десяти.
Он прибавил ходу и крепче сжал объемистый узел, наполненный вещами, предназначенными для лотереи-аллегри.
Были в нем: "Пошехонская старина" Салтыкова, ржавые коньки, гипсовый бюст Льва Толстого, ломаный будильник, зажигалка и масса безделушек, которые Ленька частью выпросил, частью стянул у сестренки.
- Начались уроки? - спросил Пантелеев, когда ему, запыхавшемуся и усталому, кухонный староста Цыган открыл дверь.
- Начались. - ответил Цыган.
- Давно?
- С полчаса.
"Влип, - подумал Пантелеев. - Какой еще урок, неизвестно... Если Сашкец или Витя, то гибель - пятый разряд!"
Боясь попасться на глаза Викниксору или Эланлюм, он, крадучись, пробрался к классу, прильнул ухом к замочной скважине и прислушался. Сердце его радостно запрыгало. Через дверную щель глухо доносились отрывистые реплики:
- Карамзин... Тысяча восемьсот третий год... Наталья, боярская дочь...
Ленька приоткрыл дверь и спросил:
- Можно?
- Пожалуйста, - ответил Асси, - войдите.
Он был единственный халдей, который называл шкидцев на "вы". Ленька вошел в класс. При виде его, несущего узел, класс загромыхал.
- Ай да налетчик!
- Браво!
- Ура!
Ленька прошел к своей парте, уселся, отдышался и стал развязывать узел. Тотчас же к нему подсели Японец и Джапаридзе.
- Ну, показывай.
Пантелеев выложил на скамейку парты принесенные вещи.
- А Янкель пришел? - спросил он.
- Нет еще, - ответил Японец, перелистывая "Пошехонскую старину".
Парту Пантелеева обступили Воробей, Горбушка и Кальмот.
- Ну, хряйте, хряйте, - прогнал их Ленька, - нечего глазеть. Тут профессиональная тайна.
Любопытные отошли. Ленька засунул вещи в ящик парты, отложив отдельно принесенные продукты: хлеб, сахар, кусок пирога и осьмушку махорки.
В это время в класс ворвался раскрасневшийся и вспотевший Янкель. В руках он нес огромный, перевязанный бечевкой пакет. Улигания встретила его еще более громким "ура".
Янкель бросился на свою парту и, отдуваясь, протянул:
- Фу ты, я-то думал - у нас Гусь Лапчатый, а тут...
Асси, на минуту притихший, бубнил, спрятав голову в плечи:
- Карамзин - выразитель эпохи... Разбирая его произведения в хронологическом порядке, мы...
Затрещал звонок. Асси, не докончив фразы, поднялся и выкатился из классной.
- Компания, сюда! - закричал Японец.
Четверка собралась у пантелеевской парты. Янкель притащил свой пакет и, развернув его, выложил десятка два разных книг, уйму вставочек, статуэток, палитру красок и комплект "Нивы" за 1909 год. Притащил свои вещи к пантелеевской парте и Японец. Дал он сто двадцать листов писчей бумаги, которую копил в течение целого года, и дюжину фаберовских карандашей.
Джапаридзе снял и отдал обмотки. Носить обмотки в Шкиде считалось верхом изящества и франтовства; взнос Джапаридзе поэтому был очень ценен.
Когда все вещи были собраны, Янкель предложил:
- Приступим к технической части. Надо составить каталог.
Стали составлять список вещей. Первым номером записали коньки:
1. Первосортные беговые коньки "Джексон".
Вторым записали обмотки Дзе:
2. Прекрасные суконные обмотки последнего лондонского образца.
Третьим прошел трехсантиметровый бюст Толстого "почти в натуральную величину"...
Дальше оценка вещей стала затруднительна.
Вынули будильник. Будильник оказался лишь пустой жестяной коробкой с циферблатом, но без механизма.
- Идея, - сказал Японец. - Пиши: "Изящные часы-будильник "Ohne Mechanismus"".
- Это что значит? - спросил Дзе. - Уж больно звучно,
- Это значит, что часы без механизма... А ребята не поймут - подумают, что фирма "Оне Механизмус".
Потом записали "Полный комплект журнала "Нива" за 1909 год в роскошном коленкоровом переплете", ломаный десертный ножик под громким названием "дамасский кинжал вороненой стали", зажигалку и "Пошехонскую старину",
Затем стали записывать мелочь - статуэтки, карандаши, вставочки. Под конец пустили бумагу:
51. Прекрасная веленевая бумага 5 л.
52 .................................
53 .................................
Всего набралось 70 номеров.
- Почем же будем продавать билеты? - спросил Пантелеев.
- Я думаю, две порции песку, или полфунта хлеба, или пять копеек золотом, - сказал Японец.
Янкель подсчитал в уме и заявил:
- Невыгодно... Три рубля пятьдесят копеек золотом всего получается. Не окупит дела. Одни коньки два рубля стоят.
- Пустых ведь не будем делать, - сказал Дзе.
- Нет, пустых не надо.
Решили устроить маленькую перетасовку. Вместо пяти листов бумаги написали два листа. Получилось сто тридцать номеров.
Составив каталог, начали изготовлять билеты. Янкель сделал образец:

БИЛЕТ
э 1
на право участия в розыгрыше
ЛОТЕРЕИ-АЛЛЕГРИ
Казначей

При помощи Пантелеева и Дзе Янкель отпечатал их сто тридцать штук.
- А кто у нас будет казначеем? - спросил Пантелеев. - Я думаю - Янкель...
- К черту! - заявил Японец. - Лучше Дзе.
Согласились на Дзе. Новоиспеченный казначей принялся подписывать билеты. До вечера работали - описали билеты, наклеивали номерки к вещам и, отгородив кафедрой угол класса, расставляли вещи по полкам пустующего книжного шкафа.
А утром во вторник улигане, явившись после чая в класс, узрели на остове кафедры огромный плакат:

ВНИМАНИЕ!!!
КАЖДЫЙ СОЗНАТЕЛЬНЫЙ
ШКИДЕЦ
МОЖЕТ ВЫИГРАТЬ:
КОНЬКИ "ДЖЕКСОН",
СУКОННЫЕ ОБМОТКИ,
БУДИЛЬНИК "OHNE MECHANISMUS"
и
массу других полезных и дорогих вещей, если он
приобретет БИЛЕТ на право участия в
ЛОТЕРЕЕ-АЛЛЕГРИ
Билет стоит:
2 песка
1/2 ф. хлеба
5 коп. золотом
Билеты продаются у казначея Тиражной комиссии Г. ДЖАПАРИДЗЕ
ТАМ ЖЕ ПОЛНЫЙ СПИСОК ВЕЩЕЙ
Тиражная Комиссия Еонин, Пантелеев, Джапаридзе и Черных

У плаката собралась огромная толпа. Весть о лотерее облетела всю республику. Сашкецу, пришедшему в четвертое отделение читать лекцию, с трудом удалось разогнать орду кипчаков, волынян и бужан.
На уроках царило возбуждение, и даже Викниксору, читавшему улиганам древнюю историю, трудно было подчинить дисциплине возбужденную массу. После звонка, Викниксор полюбопытствовал, чем взбудоражен класс. Кто-то молча указал на кафедру, кричащую плакатом.
Викниксор, читая плакат, улыбался, прочитав, нахмурился.
- Надо было у меня разрешение взять, а потом уже объявление вешать, - сказал он.
Выскочил Янкель.
- Извините, Виктор Николаич... Не подумали...
- Ну ладно, - добродушно улыбнулся завшколой, - бог с вами... Развлекитесь.
Потом, подумав, вынул из кармана портмоне и сказал:
- Дайте-ка мне на счастье парочку билетов.
Класс дружно загромыхал аплодисментами. Джапаридзе вручил Викниксору два первых билета.
После уроков класс снова заполнился шкидцами. Приходили уже с продуктами: хлебом, сахарным песком, а кто и с деньгами, принесенными из дому. Большинство покупало по одному-два билета, некоторые платили по соглашению с комиссией сахарином, папиросами или чем другим; кухонный староста Громоносцев, обладавший хлебными излишками, ухлопал десять фунтов хлеба, купив двадцать билетов.
- Коньки выиграть хочу, - заявил он. - И обмотки выиграю.
Пришедшего после обеда Асси насильно заставили купить пять билетов. К вечеру было продано сто два билета. Парта Джапаридзе разбухла от скопившихся в ней, на ней и под ней хлеба и сахарного песку. Кроме того, в кармане у Дзе похрустывало лимонов сорок денег.
На другой день вечером в Белом зале должен был состояться тираж.

* * *

В Белом зале собралась вся Шкида.
Посреди зала стоял стол, уставленный разыгрываемыми вещами, рядом другой стол, и на нем ящик со свернутыми в трубочки номерами. Шкида облепила столы и стоящую около них Тиражную комиссию.
- В очередь! - закричал Японец.
Шкида вытянулась в очередь. Первым стал Викниксор, за ним халдеи, потом воспитанники.
- Тираж лотереи-аллегри считаем открытым, - объявил Джапаридзе.
Викниксор, улыбаясь, засунул руку в ящик и вынул два билета. Развернули, оказались номера шесть и шестьдесят девять.
Джапаридзе посмотрел в список:
- Дамасский кинжал вороненой стали и лист бумаги.
Бумагу Викниксор взял, от "кинжала" же отказался, как только взглянул на него.
Потом вынимал билет Сашкец. Вытянул он два листа бумаги. Асси вытянул четыре порции бумаги и книгу "Как разводить опенки в сухой местности". Косталмеду достался карандаш, которым он тотчас же записал расшалившегося в торжественный момент тиража второклассника Рабиндина, носившего прозвище Рабиндранат Тагор.
Потом стали вытягивать билеты воспитанники.
Купец, мечтавший выиграть обмотки, вытянул будильник "оне механизмус". В первый момент он было обрадовался... Но, получив в руки часы и осмотрев их, он пришел в неописуемую ярость.
- Убью! - закричал он. - Аферисты, жулики, мошенники!..
Тираж на время приостановился. Тиражная комиссия, сгрудившись у стены, мелко дрожала, как в лихорадке. Накричавшись, Купец с остервенением бросил "оне механизмус" на пол и вышел из зала.
Тираж возобновился.
Коньки выиграл Якушка, самый крохотный гражданин республики. Обмотки достались Голому Барину.
Тираж подходил к концу, когда в зал ворвался Цыган. Как староста, он был занят на кухне и только что освободился.
- Даешь коньки! - закричал он.
- Уже... готовы, - ответил кто-то.
- Как то есть готовы?
- Выиграны.
- А обмотки?
- Выиграны.
- А, сволочи!.. - закричал Цыган и подскочил к столу с намерением вытащить двадцать билетов.
Но билетов в ящике оказалось лишь двенадцать - восемь штук загадочным образом исчезли.
И все доставшиеся Цыгану билеты оказались барахлом: десять - бумага, один - книжка "Кузьма Крючков" и один - безделушка - слон с отбитым хоботом.
- Сволочи! - закричал Цыган. - Сволочи, мерзавцы!.. Жульничать вздумали!.. Аферу провели!.. Хлеб у людей ограбили!..
Он схватил стол, с силой кинул его на пол и бросился к Тиражной комиссии. Комиссия рассыпалась. Лишь один Янкель, не успевший убежать, прижался к стене. Громоносцев кинулся на него и так избил, что Янкель два часа после этого ходил с завязанной щекой и вспухшими глазами. Но только два часа.
Через два часа Янкель уже разгуливал веселый и бодрый. В Янкелевой голове назревала блестящая, по его мнению, мысль. Он решил возместить убытки, понесенные им от Цыгана. Для этой цели он о чем-то долго шептался с Джапаридзе.
Японец и Пантелеев убирали зал; убрав, пошли в класс. Первое, что поразило их при входе, это лицо Джапаридзе - бледное, искаженное страданием.
- Что такое? Говори! - закричал Японец, почувствовав беду.
- Хлеб, - прошептал Дзе, - хлеб, сахар... все...
- Что?
- Похитили... украли...
- Как... Дочиста?
- Нет... вот кальмот.
Джапаридзе вынул из парты горбушку хлеба фунтов в пять.
Пантелеев и Японец переглянулись и вздохнули.
- А деньги? - спросил Японец.
Дзе на мгновение задумался. Потом вывернул почему-то один правый карман и ответил:
- И деньги тоже украли.
Пантелеев и Японец взяли горбушку хлеба и вышли из класса.
- Ну и сволочи же, - вздохнул Японец.
- Д-да. - поддакнул Пантелеев.
Растратчик Джапаридзе тем временем давал взятку изобретательному Янкелю, или, проще, делился с ним растраченным капиталом - хлебом, сахаром - и лимонами.
Так кончилась первая "лотерея-аллегри".

* * *

Но пример нашел отклик...
Скоро Купец в компании с Цыганом и Воробьем устроили такую же лотерею. Лотерея прошла слабо, но все же дала прибыль. Это послужило поводом к развитию игорного промысла в четвертом отделении.
Новичок Ельховский - Саша Пыльников - придумал новую игру - рулетку, или "колесо фортуны". Пантелеев, имевший по прошлому знакомство с марафетными играми, научил товарищей играть в "кручу-верчу" и в "наперсточек". Четвертое отделение превратилось в настоящий игорный притон. Дошло до того, что не стало хватать игроков, все сделались владельцами "игорных домов". Сидит каждый у своей игры и ждет "клиентов". Наскучит - подойдет к соседу, сыгранет и зовет его к себе... За старшими потянулись и младшие. Игры стали устраивать и в младших отделениях...
Но скоро лотерейная горячка в Шкиде прошла. Потянуло к более разумному времяпрепровождению.
Кончился период бузы, на Шкиду нашло желание учиться,

"ДАпШЬ ПОЛИТГРАМОТУ"

О комсомоле. - "Даешь политграмоту". - Человек в крагах. - Богородица. - Конституция 1871 года. - В клубах табачных. - Настоящий политграмщик.

Часто улигане спрашивали президента своей республики Викниксора:
- Виктор Николаевич, почему у нас в школе нельзя организовать комсомол? Объясните...
Президент хмурил брови и отвечал, растягивая слова;
- Очень просто... Наша школа дефективная, почти что с тюремным режимом, а в тюрьмах и дефективных детдомах ячейки комсомола организовывать не разрешается...
- Так мы же не бузим!
- Все равно... Пока полного исправления не достигнете, нельзя. Выйдете из школы, равноправными гражданами станете - можете и в комсомол, и в партию записываться.
Вздыхали граждане дефективной республики Шкид и мечтали о днях, когда станут равноправными гражданами другой республики - большой Республики Советов.
А пока занимались политическим самообразованием. Читали Энгельса и Каутского, Ленина и Адама Смита. Некоторое время все шло тихо.
Но вот однажды поднялась буря, Шкида выкинула лозунг: "Даешь политграмоту!"
Послали к Викниксору делегацию.
- Хотим политграмоту как предмет преподавания наряду с прочими - историей, географией и геометрией.
Викниксор почесал бровь и спросил:
- Очень хотите?
- Очень, Виктор Николаевич... И думаем, что это возможно.
- Возможно, да не просто, - сказал он,
- Вы уж нажмите там, где требуется...
- Хорошо, - пообещал Викниксор, - нажму, подумаю и постараюсь устроить.

* * *

Тянулись дни, серые школьные будни. Осень лизала стекла окон дождевыми каплями, и вечерами в трубах печей ветер пел дикие и унылые песни...
В эти дни уставшие от лета и бузы шкидцы искали покоя в учебе, в долгих часах классных уроков и в книгах, толстых и тонких, что выдавала Марья Федоровна - библиотекарша - по вторникам и четвергам.
А политграмота, обещанная Викниксором и не забытая шкидцами, знать о себе ничего не давала; молчал Викниксор, и не знали ребята, хлопочет он или нет.
Но однажды пришла политграмота. Она пришла в образе серого заикающегося человечка. У человечка была бритая узкая голова, френчик синий с висящими нитками вместо пуговиц и на ногах желтые потрескавшиеся краги.
Человек вошел к улиганам в класс и сказал, заикаясь:
- Б-буду у вас читать п-политграмоту.
Дружным "ура" и ладошными всплесками встретила человечка в крагах Улигания. Долгожданная политграмота явилась.
Человечек назвался:
- Виссарион Венедиктович Богородицын.
Это рассмешило.
- Политграмота - и вдруг Богородицын!
- Богородица...
Стал человек в крагах Богородицей с первого же урока в Шкиде.
Начал урок с расспросов:
- Что знаете?
Большинство молчало. Японец же, встав, сказал, шмыгнув носом:
- Порядочно.
- Что есть Ресефесере?
- Российская социальная федеративная республика! - крикнул Воробей.
- Правда, молодец, - похвалил, заикаясь, лектор.
Ребята засмеялись.
- А что есть Совет?
- Власть коммунистическая.
- Правда, - опять сказал халдей.
А Японец, уже переглянувшись с Кобчиком, шептал:
- Липа... Лектор хреновый!
Потом обратился к Богородице:
- Можно вам вопросы задавать? Такая система лучше, я думаю, будет.
- Правда. Задавайте.
Японец, подумав, спросил:
- Когда принята наша конституция?
Сжались брови на узком лбу Богородицы, задумался он... Сразу же поняли все, что и в самом деле "липа" он, что случайно попал в Шкиду и политграмоты сам не знает.
- Конституция? - переспросил он. - А разве вы сами не знаете?
- Знали бы, так не спрашивали.
- Конституция принята в тысяча восемьсот семьдесят первом году в Стокгольме.
Прыснул Японец, прыснули за ним и многие другие.
- А когда Пятый съезд Советов был?
- Ну, уж это-то вы должны знать.
- Не знаем.
- В девятнадцатом году.
- А не в восемнадцатом?
Покраснел Богородица-политграмщик, опустил глаза.
- Знаете, так нечего спрашивать.
- А конституция не на Пятом съезде была принята?
Еще больше покраснел Богородица, съежился весь... Потом выпрямился вдруг.
- Какая конституция?
- Эрэсэфэсэрская.
- Так бы и говорили. Я думал, вы не про эту конституцию говорите, а про первую, что в девятьсот пятом году...
Понятно стало, что Богородица - не политграмота, что снова отходит от Шкиды заветная мечта. Стали бузить, вопросы задавать разные по политграмоте, издеваться.
- Что такое империализм?
- Не знаете?! Всякий ребенок империализм знает. Это - когда император.
- А кто такой Хрусталев-Носарь?
- Генерал, сейчас за границей вместе с Николаем Николаевичем.
До звонка потешались улигане над Богородицей, человечком в потрепанных крагах, а когда вышел он под зю-канье и хохот из класса, загрустили:
- Дело - буза... Политграмота-то хреновая.
- Да... Порадовались раненько.
А вечером Викниксор, зайдя в класс, выслушивал ребят.
- Плох, говорите?
- Безнадежен, Виктор Николаевич,
- Слабы знания политические?
- Совсем нет.
Задумался Викниксор.
- Дело неважно.
- Где вы его только выкопали? - полюбопытствовал Ленька Пантелеев.
- В Наробе... случайно. Спрашивал я там о политграмоте - нет ли педагога на учете. А тут он, Богородицын этот, подходит: могу, говорит, политграмоту читать... Ну, я и взял на пробу.
- Пробы не выдержал, - ухмыльнулся Янкель.
- Да, - согласился завшколой. - Пробы не выдержал... Поищем другого.
Больше Богородицын не читал в Шкиде политграмоту. Ушел он, не попрощавшись ни с кем, метнулся желтыми потрескавшимися крагами и исчез...
Может быть, сейчас он читает где-нибудь лекции по фарадизации или по прикладной космографии... А может быть, умер от голода, не найдя для себя подходящей профессии.

* * *

В табачном дыму расплывались силуэты людей.
Пулеметом стучал ремингтон, и ундервуд, как эхо, тарахтел в соседней комнате.
Кто-то веселым, картавящим на букве "л" голосом кричал кому-то:
- Товарищ, вы слушаете?.. Отдайте, пожалуйста, в комнату два. Товарищ...
А тот, другой, таким же веселым голосом отвечал издалека:
- Два? Спасибо...
В комсомольском райкоме работа кипела.
В табачном дыму мелькали силуэты людей. На стенах с ободранными гобеленами белели маленькие, написанные от руки плакатики:

СЕКРЕТАРЬ

АГИТОТДЕЛ

КЛУБКОМИССИЯ

Викниксор шел по плакатикам, хватаясь руками за стены, потонув в клубах дыма. Но все же отыскал плакатик с надписью: "Политпросвет".
Под плакатиком сидел человек в кожаной тужурке, с бритой головой, молодой и безусый.
- Меня, товарищ?
- Да, вас. Вы по политпросвету?
- Я. В чем дело?
- Видите ли... Я заведующий детдомом... У нас ребята - шестьдесят человек... хотят политграмоту. Не найдется ли у вас в комитете человечка такого - лектора?
Политпросветчик провел рукой по высокому, гладкому лбу.
- Ячейка или коллектив у вас есть?
- Нет. В том-то и дело, что нет... У нас, надо вам сказать, школа тюремного, исправительного типа - для дефективных.
- Ага, понимаю... Беспризорные, стало быть, ребята, с улицы?..
- Да. Но все же хотят учиться.
- Минутку.
Политпросветчик обернулся, снял телефонную трубку, нажал кнопку.
- Политшкола? Товарищ Федоров, нет ли у тебя человека инструктором в беспризорный детдом? Найдется? Что? Прекрасно...
Повесил трубку.
- Готово. Оставьте адрес, завтра пришлем.

* * *

Пришел он в Шкиду вечером.
В классе улиган, погасив огонь, сидели все у топившейся печки; отсвет пламени прыгал по стенам и закоптелому после пожара потолку... Из печки красным жаром жгло щеки и колени сидевших...
Он вошел в класс, незаметно подошел к печке и спросил:
- Греетесь, товарищи?
Обернулись, увидели: человек молодой, невысокий, волосы назад зачесаны, в руках парусиновый портфель.
- Греемся.
- Так... А я к вам читать политграмоту пришел... Инструктором от райкома.
Не кричали "ура" теперь шкидцы, знали - обманчива политграмота бывает...
- Садитесь, - сказал Янкель, освободив место на кривобоком табурете.
- Спасибо, - ответил инструктор. - Усядемся вместе.
Сел, погрел руки.
- Газеты читаете?
- Редко. Случайно попадет - прочтем, а выписывать - бюджет не позволяет.
- Все-таки в курсе дел хоть немножко? О четвертом съезде молодежи читали?
- Читали немного.
- Так. А о приглашении на Генуэзскую конференцию делегации от нашей республики?
- Читали.
- Ну а как ваше мнение: стоит посылать?
Разговорились этак незаметно, разгорячились ребята - отвечают, спорят, расспрашивают... Не заметили, как время ко сну подошло...
Уходя, инструктор сказал:
- Я у вас и воспитателем буду, заведующий попросил.
Вот теперь закричали "ура" улигане, искренне и дружно.
А потом уже в спальне, раздеваясь, делились впечатлениями...
- Вот это - парень! Не Богородица, а настоящий политграмщик.
Мечта шкидская осуществилась - политграмоту долгожданную получили.

УЧЕТ
Десять часов учебы. - Новогодний банкет. - Шампанское-морс, - Спичи и тосты. - Конференция издательств. - Учет. - Оригинальный репортаж. - Гулять!

В этом году зима выдалась поздняя. Долго стояла мокрая осень, брызгалась грязью, отбивалась, но все же не устояла - сдалась. По первопутку неисправимые обыватели тащили по домам рождественские елки. Елочные ветки куриным следом рассыпались по белому снегу; казалось, что в городе умерло много людей и их хоронили.
На рождество осень дала последний бой - была оттепель. В сочельник, канун рождества, колокола гудели не по-зимнему, громыхали разухабистым плясом. Не верилось, что декабрь на исходе, казалось, что пасха - апрель или май.
А двадцать пятого декабря, на рождество, ртуть в Реомюре опустилась на десять черточек вниз, ночью метелью занесло трамвайные пути и улицы побелели.
В Шкиде рождества не справляли, но зиму встретили по-ребячьи радостно. Во дворе малыши, бужане и волыняне, играли в снежки, лепили бабу. И даже улигане, "гаванские чиновники", как звала их уборщица Аннушка, даже улигане не усидели в классе и вырвались на воздух, чтобы залепить друг другу лицо холодным и приятным с непривычки снегом.
Вечером за ужином Викниксор говорил речь:
- Наступила зима, а вместе с нею и новый учебный год. С завтрашнего дня мы кончаем вакационный период учебы и переходим к настоящим занятиям С завтрашнего дня ежедневно будет по десять уроков. С десяти часов утра до обеда - четыре, после обеда отдых, потом опять четыре урока до ужина и после ужина два урока.
Лентяи вздохнули, четвертое же отделение рвалось к учебе и было радо.
Викниксор походил, заложив руки за спину, по столовой, собрался уже уходить, потом, вспомнив, вернулся.
- Да. Первого января у нас учет...
Это сообщение вызвало всеобщие радостные возгласы.
"Учетом" в Шкиде называлась устраиваемая несколько раз в году проверка знаний, полученных в классе.
Обычно к учету готовились заблаговременно. Преподаватели каждого предмета давали ученикам задания, по этим заданиям составлялись диаграммы, схемы, конспекты, устраивались подготовительные учеты-репетиции. Но спешное зазубривание курса не практиковалось, и вообще подготовка к учету не носила характера разучиваемого спектакля. Просто как следует готовились к торжеству,
То же самое было и на этот раз.
Уже на следующее утро, составив план выступлений по своим предметам, воспитатели ознакомили с ним учеников.
Шкида крякнула, поплевала на руки и засела за работу.
В четвертом отделении ребята с разрешения Викниксора сидели в классе до двенадцати часов.
Японец, Цыган и Кобчик по заданию Эланлюм переписывали готическим шрифтом на цветных картонах переведенный ими коллективно отрывок из гетевского "Фауста".
Янкель делал плакаты для украшения зала в день торжества. Воробей, Горбушка и еще несколько человек ему помогали.
Пантелеев писал конспект на тему "Законы Дракона" по древней истории, Кальмот и Дзе - о Фермопильской битве, о Фемистокле и Аристиде.
Саша Пыльников разрабатывал диаграмму творчества М. Ю. Лермонтова в период с 1837 по 1840 год и писал о байроновском направлении в его творчестве. Тихиков и Старолинский рисовали географические, экономические и политические карты РСФСР.
Все были заняты.
Подготовка тянулась целую недолю.

* * *

Новый год, по неокрепшей традиции, встречали торжественно всей школой.
В большой спальне днем были убраны койки, поставлены столы и скамейки. Вечером в одиннадцать с полови-пой часов все отделения под руководством классных надзирателей поднялись наверх в спальню.
На столах, покрытых белыми скатертями, уже стояли яства: яблочная шарлотка, бутерброды с колбасой и клюквенный морс, которым изобретательный Викниксор заменил новогоднее шампанское.
Отделения разместились за четырьмя столами. Дежурные разлили по кружкам "шампанское-морс" и уселись сами. Скромное угощение казалось изголодавшимся шкидцам настоящим пиром.
Викниксор в своей речи отметил успехи за год и пожелал, чтобы к следующему году школа смогла выпустить первый кадр исправившихся воспитанников.
Обыкновенно к ораторским способностям Викниксора шкидцы относились сухо, сейчас же растрогались и долго кричали "ура".
Затем выступили с ответными тостами воспитанники. От улиган говорили Японец и Янкель.
Когда первое возбуждение улеглось, выступил новый халдей, политграмщик Кондуктор. Настоящее имя его было Сергей Семенович Васин. Кондуктором прозвали его за костюм - полушубок цвета хаки, какие носили в то время кондукторы городских железных дорог.
Кондуктор встал, откашлялся и сказал:
- Товарищи, я здесь в школе работаю недавно, я плохо знаю ее. Но все-таки я уже почувствовал главное. Я понял, что школа исправила, перевела на другие рельсы многих индивидуумов. Мое пожелание, чтобы в будущем году школа Достоевского смогла организовать у себя ячейку комсомола из воспитанников, уже исправившихся, нашедших дорогу.
Этот спич, произнесенный наскоро и несвязно, был встречен буквально громом аплодисментов и ревом "ура".
В час ночи банкет закрылся. Вмиг были убраны столы, расставлены кровати, и шкидцы стали укладываться спать. Японец пригласил на свою постель Янкеля, Пантелеева и Пыльникова.
- Мне нужно с вами поговорить, - сказал он.
- Вали.
- Завтра учет, - начал Японец. - Мы должны выпустить учетный номер какоголибо издания.
В четвертом отделении в то время выходило четыре печатных органа: журналы "Вперед", "Вестник техники", "Зеркало" и газета "Будни".
- Согласны, ребята, что экстренный номер нужен?
- Согласны, - ответил Янкель. - Я предлагаю выпустить однодневку сообща.
- Идея! - воскликнул Пантелеев.
- Никому и обидно не будет, - подтвердил Сашка Пыльников, соредактор "Будней".
Решили выпустить газету "Шкид". Ответственным редактором назначили Янкеля, секретарские и репортерские обязанности взял на себя Пантелеев.

* * *

Утром занятий в классах не было. Вся школа под руководством Косталмеда и Кондуктора работала над украшением здания к торжеству. Из столовой и спален стаскивали в Белый зал скамейки, украшали зеленью портики сцены; зеленью же увили портреты вождей революции, развешенные по стенам, громадный портрет Достоевского и герб школы - желтый подсолнух с инициалами "ШД" в центре круга. Вдоль стен расставили классные доски, оклеенные диаграммами и плакатами, на длинных пюпит-рах раскладывались рукописи, журналы, тетради и другие экспонаты учета.
В двенадцать часов прозвенел звонок на обед. Обедали торопливо, без бузы и обычных скандалов. Когда кончили обед, в столовую вошел Викниксор и скомандовал: "Встать!"
Ребята поднялись. В столовую торопливыми шагами вошла пожилая невысокая женщина, закутанная в серую пуховую шаль.
- Лилина, - шепотом пронеслось по скамьям.
- Здорово, ребята! - поздоровалась заведующая губоно. - Садитесь. Хлеб да соль.
- Спасибо! - ответил хор голосов.
Ребята уселись. Лилина походила по столовой, потом присела у стола первого отделения и завязала с малышами разговор.
- Сколько тебе лет? - спросила она у Якушки.
- Десять, - ответил тот.
- За что попал в школу?
- Воровал, - сказал Якушка и покраснел.
Лилина минуту подумала.
- А сейчас ты что делаешь в школе?
- Учусь, - ответил Якушка, еще больше краснея. Лилина улыбнулась и потрепала его, как девочку, по щеке.
- А ты за что? - обратилась она к Кондрушкину, тринадцатилетнему дегенерату с квадратным лбом и отвисшей нижней челюстью.
- Избу поджег, - хмуро ответил он.
- Зачем же ты ее поджег?
Кондрушкин, носивший кличку Квадрат, тупо посмотрел в лицо Лилиной и ответил:
- Так. Захотелось и поджег.
Подошел Викниксор.
- Этот у нас всего два месяца, - сказал он. - Еще совсем не обтесан. Да ничего, отделаем. Вот тоже поджигатель, - указал он на другого первоклассника - Калину. - Этот уже больше года у нас. За поджог в интернате переведен.
- Зачем ты сделал это? - спросила Лилина.
Калина покраснел.
- Дурной был, - ответил он, потупясь.
Поговорив немного, Лилина вместе с Викниксором вышла из столовой. Немного погодя к столу четвертого отделения подсел Воробей, бывший в то время кухонным старостой.
Он был красен, как свекла, и видно было, что ему не терпится что-то рассказать.
- Здорово! - проговорил он наконец. - Чуть не влип.
- Что такое? - спросил Японец.
- Да Лилина... Не успел дежурный дверь отворить - влетает на кухню:
- Староста?
- Староста, говорю.
- Сколько сегодня получено на день хлеба?
А я, признаться, точно не помню, хотя в тетрадке и записано.
- Два пуда восемь фунтов с половиной, говорю - наобум, конечно.
Она дальше:
- А мяса сколько?
- Пуд десять, говорю.
- Сахару?
- Фунт три четверти.
- Молодец, говорит, - и пошла.
Все расхохотались.
- Ловко! - воскликнул Янкель. - Ай да Воробышек!
После обеда воспитатели скомандовали классам "построиться" и отделениями провели их в Белый зал. Там уже находилось человек десять гостей.
От губоно, кроме Лилиной, присутствовали еще два человека - от комиссии по делам несовершеннолетних и от соцвоса. Кроме того, были представители от шефов - Петропорта, от Института профессора Грибоедова и несколько студентов из Института Лесгафта.
Шкидцы, соблюдая порядок, расселись по местам. Впереди уселись малыши; четвертое отделение оказалось самым последним. Янкель и Пантелеев притащили из класса бумагу и чернила и засели за отдельным столом редакции.
На сцену вышел Викниксор.
- Товарищи! - сказал он. - Сейчас у нас состоится учет, учет знаний наших, учет проделанной работы. Давайте покажем присутствующим здесь дорогим гостям, что мы не даром провели время, что нами что-то сделано... Откроем учет.
Слова Викниксора были встречены аплодисментами со всех скамеек.
- Первым будет немецкий язык, - объявил Викниксор, уже спустившись со сцены и заняв место в первом ряду, по соседству с гостями.
На сцену поднялась Эланлюм.
- Сейчас мы продемонстрируем наши маленькие успехи в разговорном немецком языке, потом покажем сценку из "Вильгельма Телля". Ребята, - обратилась она к четвертому отделению, - пройдите сюда.
Японец, Цыган, Кобчик, Купец и Воробей гуськом прошли на сцену и стали лицом к залу.
Эланлюм обвела взором вокруг себя и, не найдя, по-видимому, ничего более подходящего, ткнула себя пальцем в нос и спросила у Купца:
- Вас ист дас?
Купец ухмыльнулся, смутился. Он был по немецкому языку последним в классе.
- Нос, - ответил он, покраснев.
Гости, а за ними и весь зал расхохотались. Эланлюм расстроилась.
- Хорошо, что хоть вопрос понял, - сказала она. - Еонин, - обратилась она к Японцу. - Вас ист даст? Антворте.
- Дас ист ди назе, Элла Андреевна.
- Гут. Вас ист дас? - обратилась она к Цыгану, указав на окно.
- Дас ист дас фенстер, Элла Андреевна, - ответил Цыган, снисходительно улыбнувшись. - Вы что-нибудь посерьезнее, - шепнул он.
- Нун гут... Вохин геест ду ам зоннабенд? - обернулась Эланлюм к Воробью.
Воробей знал, что Эланлюм спрашивает, куда он пойдет в субботу, знал, что пойдет в отпуск, но ответить не смог. За него ответил Еонин.
- Эр гейт ин урлауб.
- Гут, - удовлетворившись, похвалила немка.
Так, перебрасывая с одного на другого вопросы, она демонстрировала в течение пятнадцати минут "успехи в разговорном немецком языке".
Потом тем же составом воспитанников была показана сценка из пьесы "Вильгельм Телль" на немецком языке. Гости от "Вильгельма Телля" пришли в восторг, долго аплодировали.
За немецким языком шел русский язык. Гости и педагоги задавали воспитанникам вопросы, те отвечали.
Потом шли древняя и русская истории, политграмота, география и математика.
Пантелеев и Янкель все это время усиленно работали у себя в "походной редакции". Когда Викниксор объявил о перерыве и все собрались вставать, на сцене появился Янкель.
- Минутку, - сказал он. - Только что вышел экстренный номер газеты, висит у задней стены, желающие могут прочесть.
Все обернулись. На противоположной стене прилепился исписанный печатными синими буквами лист бумаги. Наверху, разрисованный красной краской, красовался заголовок:
"Шкид"
Однодневная газета, посвященная учету
Гости и шкидцы обступили газету. Передовица, написанная Японцем, разбирала учет как явление нового метода педагогики.
Дальше шел портрет Лилиной в профиль и стихи Пыльникова, посвященные учету:

Мы в учете видим себя,
Учет - термометр наш.
Науку, учебу любя,
Мы грызем карандаш.
Кто плохо учился год,
Тому позор и стыд.
Эй, шкидский народ,
Не осрами республику Шкид!

За стихами шла хроника учета. О каждом предмете был дан отдельный отзыв. Читающие были поражены последней рецензией:
"Показанная последним блюдом гимнастика под руководством К. А. Меденникова прошла прекрасно. Хорошая, выдержанная маршировка, чисто сделанные упражнения. Поразила присутствующих своей виртуозностью и грандиозностью пирамида, изображавшая в своем построении инициалы школы - ШКИД".
Все много смеялись, так как гимнастики еще не было.
Лилина подошла к Янкелю.
- Как же это вы умудрились, товарищ редактор, дать отзыв о том, чего еще не было? - улыбнувшись, спросила она.
Янкель не смутился.
- А мы и так знаем, - сказал он, - что гимнастика пройдет хорошо. Заранее можно похвалить.
Гимнастика действительно прошла хорошо. Упражнения были сделаны чисто, и пирамида "поразила присутствующих своей виртуозностью".
На этом учет закончился. Гости разъехались. Викниксор собрал школу в зале и объявил:
- Все без исключения - в отпуск. Не идущие в отпуск - гулять до двенадцати часов вечера.
Старое здание школы дрогнуло от дружного ураганного "ура".
Шкида бросилась в гардеробную.

ШКИДА ВЛЮБЛЯЕТСЯ
Весна и математика. - Окно в мир. - Дочь Маркони. - Неудачники. - Смотр красавиц. - Победитель Дзе. - Кокетка с подсолнухами. - Любовь и мыло. - Конец весне.

- Воробьев, слушай внимательно и пиши: сумма первых трех членов геометрической пропорции равна двадцати восьми; знаменатель отношения равен четырем целым и одной второй, третий член в полтора раза больше этого знаменателя. Теперь остается найти четвертый член. Вот ты его и найди.
Воробей у доски. Он берет мел и грустно обводит глазами класс, потом начинает писать формулу. Педагог ходит по классу и нервничает.
- И вы решайте! - кричит он, обращаясь к сидящим. - Нечего головами мотать.
Но класс безучастен к его словам. Лохматые головы рассеянны. Лохматые головы возбуждены шумом, что врывается в окна бурными всплесками. На улице весна.
Размякли мозги у старших от тепла и бодрого жизнерадостного шума, совсем разложились ребята.
- Ну же, решай, головушка, - нетерпеливо понукает педагог застывшего Воробья, но тот думает о другом. Ему завидно, что другие сидят за партами, ничего не делают, а он, как каторжник, должен искать четвертый член. Наконец он собирает остатки сообразительности и быстро пишет.
- Вот,
- Неправильно, - режет халдей.
Воробей пишет снова.
- Опять не так.
- Брось, Воробышек, не пузырься, опять неправильно, - лениво тянет Еонин.
Тогда Воробей, набравшись храбрости, решительно заявляет:
- Я не знаю!
- Сядь на место.
С облегченным вздохом Воробышек идет к своей парте и, усевшись, забывает о математике. По его мнению, гораздо интереснее слушать, как на парте сзади Цыган рассказывает о своих вчерашних похождениях. Во время прогулки он познакомился с хорошенькой девицей и теперь возбужденно об этом рассказывает.
Его слушают с необычайным вниманием, и, поощренный, Цыган увлекся.
- Смотрю, она на меня взглянула и улыбнулась, я тоже. Потом догнал и говорю: "Вам не скучно?" - "Нет, говорит, отстаньте!" А я накручиваю все больше да больше, под ручку подцепил, ну и пошли.
- А дальше? - затаив дыхание спрашивает Мамочка.
Колька улыбается.
- Дальше было дело... - говорит он неопределенно.
Все молчат, зачарованные, прислушиваясь к шуму улицы и к обрывкам фраз математика.
Джапаридзе уже несколько раз украдкой приглаживает волосы и представляет себе, как он знакомится с девушкой. Она непременно будет блондинка, пухленькая, и носик у нее будет такой... особенный.
На Камчатке Янкель, наслушавшись Цыгана, замечтался и гнусавит в нос романс:

Очи черные, очи красные,
Очи жгучие и прекрасные,

- Черных, к доске!
Как люблю я вас...
- Черных, к доске!
Грозный голос преподавателя ничего хорошего не предвещает, и Янкель, очнувшись, сразу взвешивает в уме все шансы на двойку. Двойку он и получает, так как задачу решить не может.
- Садись на место. Эх ты, очи сизые! - злится педагог.
Звонок прерывает его слова. Сегодня математика была последним уроком, и теперь шкидцы свободны, а через час первому и второму разряду можно идти гу- лять.
Едва захлопнулась дверь за педагогом, как класс, сорвавшись с места, бросается к окнам.
- Я занял!
- Я!
- Нет, я!
Происходит горячая свалка, пока все кое-как не устраиваются на подоконниках.
Лежать на окнах стало любимым занятием шкидцев. Отсюда они жадно следят за сутолокой весенней улицы. Они переругиваются со сторожем, перекликаются с торговками, и это им кажется забавным.
- Эй, борода! Соплю подбери. В носу тает, - гаркает Купец на всю улицу.
Сторож вздрагивает, озирается и, увидев ненавистные рожи шкидцев, разражается градом ругательств:
- Ах вы, губошлепы проклятые! Ужо я вам задам.
- О-го-го! Задай собачке под хвост,
- Дядя! Дикая борода!
На противоположной стороне стоят девчонки-торговки; они хихикают, одобрительно поглядывая на ребят. Шкидцы замечают их.
- Девочки, киньте семечка.
- Давайте деньги.
- А нельзя ли даром?
- Даром за амбаром! - орут девчонки хором.
Закупка подсолнухов происходит особенно, по-шкидски изобретательно. Со второго этажа спускается на веревке шапка, в шапке деньги, взамен которых торговка насыпает стакан семечек, и подъемная машина плывет наверх.
В разгар веселья в классе появляется Косталмед.
- Это что такое? - кричит он. - А ну, долой с подоконников!
Сразу окна очищаются. Костец удовлетворенно покашливает, потом спокойно говорит:
- Первый и второй разряды могут идти гулять.
Классы сразу пустеют. Остающиеся с тоской и завистью поглядывают через окна на расходящихся кучками шкидцев. Особой группой идут трое - Цыган, Дзе и Бобер. Они идут на свидание, доходят до угла и там расходятся в разные стороны.
В классе тишина, настроение у оставшихся особенное, какое-то расслабленное, когда ничего не хочется делать. Несколько человек - на окнах, остальные ушли во двор играть в рюхи. Те, что на окнах, сидят и мечтают, сонно поглядывая на улицу. И так до вечера. А вечером собираются все. Приходят возбужденные "любовники", как их прозвали, и наперебой рассказывают о своих удивительных, невероятных приключениях.

* * *

Уже распустились почки и светлой, нежной зеленью покрылись деревья церковного сада. На улицах бушевала весна. Был май. Вечерами в окна Шкиды врывался звон гитары, пение, шарканье множества ног и смех девушек.
А когда начались белые ночи, к шкидцам пришла любовь.
Разжег Цыган, за ним Джапаридзе. Потом кто-то сообщил, что видел Бобра с девчонкой. А дальше любовная горячка охватила всех.
Едва наступал вечер, как тревога охватывала все четвертое отделение. Старшие скреблись, мылись и чистились, тщательно причесывали волосы и спешили на улицу. Лишение прогулок стало самым страшным наказанием. Наказанные целыми часами жалобно выклянчивали отпуск и, добившись его, уходили со счастливыми лицами. Не останавливались и перед побегами. Улица манила, обещая неиспытанные приключения.
Весь Старо-Петергофский, от Фонтанки до Обводного, был усеян фланирующими шкидцами и гудел веселым смехом. Они, как охотники, преследовали девчонок и после наперебой хвалились друг перед другом.
Даже по ночам, в спальне, не переставали шушукаться и, уснащая рассказ грубоватыми подробностями, поверяли друг другу сокровенные сердечные тайны.
Только двоих из всего класса не захватила общая лихорадка. Костя Финкельштейн и Янкель были, казалось, по-прежнему безмятежны. Костя Финкельштейн в это время увлекался поэтическими образами Генриха Гейне и, по обыкновению, проморгал новые настроения, а Янкель... Янкель грустил.
Янкель не проморгал любовных увлечений ребят, он все время следил за ними и с каждым днем становился мрачнее. Янкель разрешал сложную психологическую задачу.
Он вспомнил прошлое, и это прошлое теперь не давало ему покоя, вырастая в огромную трагедию.
Ему вспоминается детский распределитель, где он пробыл полгода и откуда так бесцеремонно был выслан вместе с парой брюк в Шкиду.
В распределителе собралось тогда много малышей, девчонок и мальчишек, и Янкель - в то время еще не Янкель, а Гришка - был среди них как Гулливер среди лилипутов. От скуки он лупил мальчишек и дергал за косы девчонок.
Однажды в распределитель привели новенькую. Была она ростом повыше прочей детдомовской мелюзги, черненькая, как жук, с черными маслеными глазами.
- Как звать? - спросил Гришка.
- Тоня.
- А фамилия?
- Маркони, - ответила девочка, - Тоня Маркони.
- А вы кто такая? - продолжал допрос Гришка, нахально оглядывая девчонку. Новенькая, почувствовав враждебность в Гришкином поведении, вспыхнула и так же грубо ответила:
- А тебе какое дело?
Дерзость девчонки задела Гришку.
- А коса у тебя крепкая? - спросил он угрожающе.
- Попробуй!
Гришка протянул руку, думая, что девчонка завизжит и бросится жаловаться. Но она не побежала, а молча сжала кулаки, приготовившись защищаться, и эта молчаливая отвага смутила Гришку.
- Руки марать не стоит, - буркнул он и отошел.
Больше он не трогал ее, и хотя особенной злости не испытывал, но заговаривать с ней не хотел.
Тоня первая заговорила с ним.
Как-то раз Гришку назначили пилить дрова. Он пришел в зал подыскать себе помощника и остановился в нерешительности, не зная, кого выбрать. Тоня, стоявшая в стороне, некоторое время глядела то на Гришку, то на пилу, которую он держал в руках, потом, подойдя к нему, негромко спросила:
- Пилить?
- Да, пилить, - угрюмо ответил Гришка.
- Я пойду с тобой, - краснея, сказала Тоня. - Я очень люблю пилить.
Гришка, сморщившись, с сомнением оглядел девочку.
- Ну, хряем, - сказал он недовольно.
Полдня они проработали молча. Тоня не отставала от него, и совсем было незаметно, что она устала. Тогда Гришка подобрел.
- Ты где научилась пилить? - спросил он.
- В колонии, на Помойке. - Тоня рассмеялась и, видя, что Гришка не понимает, пояснила: - На Мойке. Это мы ее так - помойкой - прозвали... Там только одни девочки были, и мы всегда сами пилили дрова.
- Подходяще работаешь, - похвалил Гришка.
К вечеру они разговорились. Окончив пилку, Гришка сел на бревно и стал свертывать папироску. А Тоня рассказывала о своих проделках на Мойке. И тут Гришка сделал открытие: оказывается, девчонки могли рассказать много интересного и даже понимали мальчишек. Тогда, растаяв окончательно, Гришка распахнул свою душу. Он тоже с гордостью рассказал о нескольких своих подвигах. Тоня внимательно слушала и весело смеялась, когда Гришка говорил о чем-нибудь смешном. Гришка разошелся, совершенно забыв, что перед ним девчонка, и, увлекшись, даже раза два выругался.
- Ты совсем как мальчишка, - сказал он ей.
- Правда? - воскликнула Тоня, покраснев от удовольствия. - Я похожа на мальчишку?.. Я даже курить могу. Дай-ка.
И, выхватив из рук Гришки окурок, она храбро затянулась и выпустила дым.
- Здорово! - сказал восхищенный Гришка. - Фартовая девчонка!
- Ах, как я хотела бы быть мальчишкой. Я все время думаю об этом, - сказала печально Тоня. - Разве это жизнь? Вырастешь и замуж надо... Потом дети пойдут... Скучно...
Тоня тяжело вздохнула. Гришка, растерявшись, потер лоб.
- Это верно, - сказал он. - Не везет вам, девчонкам.
Через неделю они уже были закадычными друзьями.
Тоня много читала и пересказывала Гришке прочитанное. Гришка, признававший только детективную, "сыщицкую" литературу, был очень удивлен, узнав, что существует много других книг, не менее интересных. Правда, герои в них, судя по рассказам Тони, были вялые и все больше влюблялись и ревновали, но Гришка дополнял ее рассказы уголовными подробностями.
Рассказывает Тоня, как граф страдал от ревности, потому что графиня изменяла ему с бедным поэтом, а Гришка покачает головой и вставит:
- Дурак!
- Почему?
- По шее надо было ее.
- Нельзя. Он любит.
- Ну, так тому бы вставил перо куда следует...
- А она бы ушла с ним. Граф ревновал же.
- Ах, ревновал, - говорит Гришка, смутно представляя себе это непонятное чувство. - Тогда другое дело...
- Ну вот, граф взял и уехал, а они стали жить вместе.
- Уехал? - Гришка хватается за голову. - И все оставил?
- Все.
- И мебели не взял?
- Он им оставил. Он великодушный был.
Гришка с досадой крякает.
- Балда твой граф. Я бы на его месте все забрал: и кровать бы увез, и стол, и комод, - пусть живут как знают...
Иногда они горячо спорили, и тогда дня мало было, чтобы вдоволь наговориться.
- Знаешь, - сказала однажды Тоня, - приходи к нам в спальню, когда все заснут. Никто не помешает, будем до утра разговаривать...
Гришка согласился.
Целый час выжидал он в кровати, пока угомонятся ребята и разойдутся воспитательницы, потом прокрался в спальню девчонок. Тоня его ждала.
- Полезай скорей, - шепнула она, давая место.
И, закрывшись до подбородков одеялом, тесно прижавшись друг к другу, они шептались.
- Знаешь, кто мой отец? - спрашивала тихонько Тоня.
- Кто?
- Знаменитый изобретатель Маркони... Он итальянец...
- А ты русская. Как же это?
- Это мать у меня русская. Она балерина. В Мариинском театре танцевала, а когда отец убежал в Италию и бросил ее, она отравилась... от несчастной любви...
Гришка только глазами хлопал, слушая Тоню, и не мог разобраться, где вранье, где правда. В свою очередь, он выкладывал Тоне все, что было интересного в его скудных воспоминаниях, а однажды попытался для завлекательности соврать.
- Отец у меня тоже этот, как его...
- Граф?
- Ага.
- А как его фамилия?
- Дамаскин. Тоня фыркнула.
- Дамаскин... Замаскин... Таких фамилий у графов не бывает, - решительно сказала она.
Гришка очень смутился и попробовал выпутаться.
- Он был... вроде графа... Служил у графа... кучером...
Тоня долго смеялась над Гришкой и прозвала его графским кучером.
Гришка привык к Тоне, и ему было даже скучно без нее.
И неизвестно, во что бы перешла эта дружба, если бы не беда, свалившаяся на Гришку. Но, как известно, Гришка здорово набузил, и вот в канцелярии распределителя ему уже готовили сопроводительные бумаги в Шкид.
Последнюю ночь друзья не спали. Гришка, скорчившись, сидел на кровати около подруги.
- Я люблю тебя, - шептала Тоня. - Давай поцелуемся на прощанье.
Она крепко поцеловала Гришку, потом, оттолкнув его, заплакала.
- Брось, - бормотал растроганный Гришка. - Черт с ним, чего там...
Чтобы утешить подругу, он тоже поцеловал ее. Тоня быстро схватила его руку.
- Я к тебе приду, - сказала она. - Поклянись, что и ты будешь приходить.
- Клянусь, - пробормотал уничтоженный и растерянный Гришка.
Утром он уже был в Шкиде, вечером пошел с новыми друзьями сшибать окурки, а через неделю огрубел, закалился и забыл клятву.
Но однажды дежуривший по кухне Горбушка, необычайно взволнованный, ворвался в класс.
- Ребята! - заорал он, давясь от смеха. - Ребятки! Янкеля девчонка спрашивает. Невеста.
Класс ахнул.
- Врешь! - крикнул Цыган.
- Врешь, - пролепетал сидевший в углу Янкель, невольно задрожав от нехорошего предчувствия.
- Вру? - завопил Горбушка. - Я вру? Ах мать честная! Хряй скорее!..
Янкель поднялся и, едва передвигая онемевшие ноги, двинулся к дверям. А за ним с ревом и гиканьем сорвался весь класс.
- Амуры крутит! - ревел Цыган, гогоча. - Печки-лавочки! А ну поглядим-ка, что за невеста!
Орущее, свистящее, ревущее кольцо, в котором, как в хороводе, двигался онемевший от ужаса Янкель ввалилось в прихожую. Тут Янкель и увидел Тоню Маркони.
Она стояла, прижавшись к дверям, и испуганно озиралась по сторонам, окруженная пляшущими, поющими, кривляющимися шкидцами. Горбушка дергал ее за рукав и кричал:
- Вон он, вон он, твой Гриха!
Тоня бросилась к Янкелю как к защитнику. Янкель, взяв ее руку, беспомощно огляделся, ища выхода из адского хоровода.
- Янкель с невестой! Янкель с невестой! - кричали ребята, танцуя вокруг несчастной парочки.
- Через почему такое вас двое? - пел петухом Воробей в самое ухо Янкелю.
- Дю-у-у! - вдруг грохнул весь хоровод. Тоня, взвизгнув, зажала уши. У Янкеля потемнело в глазах. Нагнув голову, он, как бык, ринулся вперед, таща за собой Тоню.
- Дю-у-у! - стонало, ревело и плясало вокруг многоликое чудовище. Янкель пробился к дверям, вытолкнул Тоню на лестницу и выскочил сам. Кто-то напоследок треснул его по шее, кто-то сунул ногой в зад, и он как стрела понесся вниз.
Тоня стояла внизу на площадке. Губы ее вздрагивали. Она стыдилась взглянуть на Янкеля.
Янкель, почесывая затылок, бессвязно бормотал о том, что ребята пошутили, что это у них такой обычай, а самому было и стыдно и досадно за себя, за Тоню, за ребят.
Разговор так и не наладился. Тоня скоро ушла.
Две недели вся школа преследовала Янкеля. Его вышучивали, над ним смеялись, издевались и - больше всего - негодовали. Шкидец - и дружит с девчонкой. И смех и позор. Позор на всю школу.
Янкель, осыпаемый градом насмешек, уже жалел, что позволил себе дружить с девчонкой.
"Дурак, баба, нюня!" - ругал он себя, с ужасом вспоминая прошлое, но в глубине осталась какая-то жалость к Тоне.
Многое передумал Янкель за это время и наконец принял твердое решение, как и подобало настоящему шкидцу.
Через две недели Тоня снова пришла в Шкиду. Она осталась на дворе и попросила вызвать Гришу Черных.
Янкель не вышел к ней, но выслал Мамочку.
- Вам Гришу? - спросил, усмехаясь, Мамочка. - Ну, так Гриша велел вам убираться к матери на легком катере. Шлет вам привет Нарвский совет, Путиловский завод и сторож у ворот, Богомоловская улица, петух да курица, поп Ермошка и я немножко!
Мамочка декламировал до тех пор, пока сгорбившаяся спина девочки не скрылась за воротами.
Вернувшись в класс, он доложил:
- Готово... На легком катере.
- Молодец Янкель! - восхищались ребята. - Как отбрил.
Янкель улыбался, хотя радости от подвига не чувствовал. Честь Шкиды была восстановлена, но на душе у Янкеля остался какой-то мутный и грязный осадок.
А вот теперь, через два года, Янкель снова вспомнил Тоню.
На его глазах ломались традиции доброго старого времени. То, что тогда было позором, теперь считалось подвигом. Теперь все бредили, все рассказывали о своих подругах, и тот, у кого ее не было, был самый несчастный и презираемый всеми.
"За что же я ее тогда?" - с горечью думал Янкель, и едкая обида на ребят разъедала сердце. Ведь это из-за них он прогнал Тоню, а теперь они сами делали то же, и никто не смеялся над ними.
Янкель ходил мрачный и неразговорчивый. Думы о Тоне не выходили из головы, и с каждым днем сильнее росло желание увидеть ее, пойти к ней.
Однажды Янкель открыл свою тайну Косте Финкельштейну.
Костя выслушал его и, щуря темные подслеповатые глаза, важно сказал:
- По-моему, тебе надо сходить к ней.
- Ты думаешь? - обрадовался Янкель.
- Я думаю, - сказал Костя.

* * *

Наступал вечер. Шкидцы торопливо чистились, наряжались, нацепляли на грудь жетоны и один за другим убегали на улицу, каждый к своему заветному уголку.
Только Костя не торопился. Он доставал из парты томик любимого Гейне, засовывал в карман оставшийся от обеда кусок хлеба и уходил.
Косте еще не довелось мучиться, ожидая любимую где-нибудь в условном месте, около аптеки или у ларька табтреста. Костино сердце дремало и безмятежно отстукивало секунды его жизни.
Костя любил только Гейне и сквер у Калинкина моста.
Скверик был маленький, грязноватый, куцый, обнесенный жидкой железной решеткой, но Косте он почему-то нравился.
Каждый день Костя забирался сюда. Здесь, в стороне от шумной улицы, усевшись поудобнее на скамье, он доставал хлебную горбушку, раскрывал томик стихов и углублялся в чтение.
Стоило только Костиным глазам скользнуть по первым строчкам, как все окружающее мгновенно исчезало куда-то и вставал новый, невиданный мир, играющий яркими цветами и красками.
Костя поднимал голову и, глядя на темнеющую за решеткой Фонтанку, вдохновенно декламировал:

Воздух свеж, кругом темнеет,
И спокойно Рейн бежит,
И вечерний отблеск солнца
Гор вершины золотит...

Костя поднимал голову и в экстазе глядел, любовался серенькой Фонтанкой, которая в его глазах была уже не Фонтанка, а тихий широкий Рейн, лениво играющий изумрудными волнами, за которыми чудились очертания гор и...
На скале высокой села
Дева - чудная краса,
В золотой одежде, чешет
Золотые волоса...
Костя жадно глядел вдаль, стараясь разглядеть в тумане эту скалу, и искал глазами Лорелею, златокудрую и прекрасную. Искал долго и упорно, затаив дыхание.
Но Лорелеи не было. На набережной слышался грохот телег, ругались извозчики.
Тогда Костя уныло опускал голову, чувствуя, как тоска заползает в сердце, и снова читал. И опять загорался, ерзал, начинал громко выкрикивать фразы, перевертывая страницы дрожащими от возбуждения пальцами, и снова впивался глазами в серую туманную даль.
И вдруг однажды увидел Лорелею.
Она шла от Калинкина моста прямо к скверику, где сидел Костя. Легкий ветерок трепал ее пышные золотистые волосы, и они вспыхивали яркими искорками в свете заходящего солнца.
Правда, на Лорелее была обыкновенная короткая юбка и беленькая блузка, но Костя ничего не видел, кроме золотой короны на голове. Костя по причине плохого зрения не мог даже разглядеть ее лица.
Он сидел неподвижный, с засунутым в рот куском хлеба, и с замиранием сердца следил за светловолосой незнакомкой. Она медленно прошла до конца сквера, так же медленно вернулась и села против Кости, положив ногу на ногу.
Придушенный вздох вырвался из Костиной груди. Он бессильно отвалился на спинку скамьи, не переставая таращить глаза на златокудрую девушку.
Да, вихрем проносилось в Костином мозгу, Лорелея! Именно такой он и представлял ее... Эти чудные волосы, эта пышная корона, окружающая прекрасное, царственное лицо...
Что лицо прекрасно, Костя не сомневался, хотя, сощурившись, видел перед собой только мутный блин.
Забыв о книге, Костя сидел, не спуская глаз с незнакомки, и слушал, как сердце колотилось в груди. Несколько раз он с усилием отводил взгляд, пытаясь сосредоточиться на стихах, но напрасно. Через минуту он снова глядел на нее, а мысли неслись бурным потоком, перескакивая одна через другую.
- Что делать? - бормотал возбужденный Костя. - Как поступить?
Он не может так уйти. Он должен подойти к ней и сказать...
"Что сказать?" - в двадцатый раз с досадой спрашивал он себя.
Прошло полчаса, а Костя все сидел, метал огненные взгляды в сторону незнакомки и обдумывал, как лучше заговорить с ней.
- Лорелея, - шептал он умиленно, - я иду к тебе, Лорелея...
Но Лорелея вдруг встала, отряхнула платье и, неторопливо шагая, вышла из сквера.
Сразу померкла радость. Стало скучно и холодно. В сквер ввалилась компания пьяных, распевавших во все горло:
На банане я сижу,
Чум-чара-чура-ра...
Костя захлопнул книжку, поднялся и уныло заковылял к выходу...
На следующий день Костя был угрюм и рассеян. На уроках сидел задумчивый, вперив глаза вдаль. Слушал невнимательно, что-то бормоча себе под нос, а на русском языке, когда дядя Дима спросил, какое произведение является наилучшим в творчестве Сейфуллиной, Костя рассеянно сказал:
- Лорелея.
- Лорелея? - переспросил дядя Дима.
Все захохотали. Костя сконфузился.
- Я сказал "Виринея", - поправился он.
- Это он Гейне зачитался! - закричали ребята.
Но едва кончились уроки, Костя ожил. Схватив книжку, он первый выскочил из класса. Ребята еще только начинали чиститься, а Костя уже шагал по Старо- Петергофскому проспекту.
Вот и мост. Костя добежал до сквера, беспокойно оглядывая скамьи, и вдруг радостно задрожал.
"Здесь, - чуть не закричал он, увидев огненную шапку. - Она пришла, Лорелея пришла!"
Он ринулся к скверу. Бухнувшись на свою скамью, в безмолвном восторге уставился он на Лорелею. Умилялся, восторгался, готов был кричать от радости.
Пришла! Она заметила его. Какое чудесное, безмолвное свидание!
Но напрасно убеждал он себя подойти к незнакомке. Проклятая робость сковала все члены.
Опять битых полчаса просидел Костя. Уже стемнело, а он все сидел как приклеенный, чуть не плача с досады.
И опять так же внезапно Лорелея встала и пошла к выходу.
Еще не зная, что будет делать, он вскочил. Вдруг что-то белое выпало из рук незнакомки.
Платок!
Сердце Кости екнуло. Перед глазами вихрем пронеслись прекрасные сцены: пажи, рыцари, дамы, оброненный платок...
Костя кинулся к белевшему на дороге комочку, быстро схватил и развернул его.
Это была обертка от карамели. На бумажке танцевала рыжая женщина, и внизу было написано: "Баядерка".
Поздно ночью, ворочаясь в кровати, Костя меланхолично шептал:
Что бы значило такое,
Что душа моя грустна?
Потом достал из кармана брюк бумажку, тщательно разгладил ее и долго рассматривал рыжую баядерку. Ему казалось, что это не конфетная обертка, а портрет самой незнакомки.
Осторожно, чтобы не смять, он положил бумажку под подушку и, счастливо улыбаясь, заснул.
На другой день Костя снова был в сквере. И еще раз был. И еще... Незнакомка всегда словно ожидала его. А он, протосковав на скамье целый вечер, уходил домой, так и не решаясь заговорить с ней.
Уроками он совсем перестал интересоваться, писал стихи или мечтал. Даже к Гейне охладел.
Шкидцы ссорились, расходились, заводили новые любовные интрижки, а странный Костин роман, казалось, еще только начинал разворачиваться.

* * *

Костя вошел в сквер. Костя сел на свое место против Лорелеи и, раскрыв для приличия книгу, стал довольно смело поглядывать на незнакомку.
Он уже привык к ней. Сегодня он твердо решил заговорить с ней и тогда... Но к чему заглядывать в будущее?
Костя захлопнул книжку и решительно поднялся. Он уже шагнул к Лорелее, мысленно подготовляя фразу, которая сразу бы открыла ей его намерения. Он не хулиган и не намерен нанести ей какое-либо оскорбление.
Но тут Костя остановился.
Широкоплечий парень в полосатой майке, покачиваясь, подошел к незнакомке...
- Ну, цаца! - расслышал Костя грубый окрик, за которым последовало продолжительное и замысловатое ругательство.
Костя похолодел. Он слышал, как тихо вскрикнула Лорелея. Он уже ясно слышал грубую перебранку, глухой голос парня и выкрики незнакомки, причем голос незнакомки оказался не таким серебристым, каким он представлялся Косте.
Костя еще не знал, как поступить, и стоял в нерешительности, как вдруг парень, выругавшись, замахнулся на незнакомку.
- А-а-а! Убивают! - закричала девушка.
- Стой! - заорал Костя, прыгнув к парню и хватая его за руку. - Ни с места!
Парень отступил на шаг, стараясь вырваться, но Костя продолжал его держать и, повышая голос, кричал:
- Как ты смеешь! Негодяй!
Собралась толпа любопытных. Парень испуганно оглядывался по сторонам. Костя, торжествующий, обернулся к Лорелее.
- Не бойтесь! - сказал он, но тут же голос его осекся. Костя в безмолвном ужасе попятился. Он впервые увидел близко Лорелею, о которой так пламенно мечтал долгими бессонными ночами. Но что это за Лорелея! На него глянуло тупое раскрасневшееся лицо, изрытое оспой и окруженное рыжими растрепанными волосами. В довершение всего от этой особы исходил густой запах спирта.
Костя стоял окоченев, не в силах выдавать ни слова, а вокруг беспокойно спрашивали:
- Что? Что случилось?
- Да вот, - говорил, оправившись, парень, - я с бабой стою тихонько, разговариваю, а он драться лезет...
- Неправда, граждане, - наконец выговорил Костя.
- Как неправда? - вдруг взвизгнула Лорелея и, прижавшись к парню, закричала, указывая на Костю: - Он, хулюган черномазый. Мы разговаривали, а он...
- За это морды бьют, - сказал кто-то.
- Я заступиться хотел! - выкрикнул Костя.
- Я вот покажу тебе, как заступаться! - гаркнул парень, осмелев и наступая на Костю. - Я тебе дам, понт паршивый!
- И правильно будет, - поддакнул опять кто-то. - Учить таких...
Костя беспомощно огляделся и, видя угрожающие лица, направился к выходу.
- Вали, вали! - кричали вслед. - Поторапливайся!
Костя не торопясь, понурившись брел к дому...

* * *

Несколько дней Янкель думал о Тоне, и, чем дальше, тем больше он убеждался: Костя прав.
"Надо сходить", - решил он наконец. К тому же и тоска одолела. До смерти захотелось увидеть черноглазую девочку.
И Янкель пошел.
Распределитель помещался недалеко от Шкиды, на Курляндской улице. Трехэтажное здание окружал небольшой садик.
Перед калиткой Янкель остановился, чувствуя, как замирает сердце. Во дворе несколько девочек в серых казенных платьях играли в лапту.
"А может, ее нет здесь? Перевели куда-нибудь?" - подумал Янкель не то тревожно, не то радостно и, толкнув калитку, вошел в сад.
- Ай, мальчишка! - вскричала одна из девочек. Они бросили игру и остановились, издалека разглядывая его.
- Ты зачем здесь? - крикнула другая, курносая, воинственно размахивая лаптой.
Янкель перевел дух и сказал:
- Мне надо Тоню, Тоню Маркони.
- Тосю? - разом выкрикнули девчонки и побежали к лестнице, крича: - Тося, Тося, выходи! К тебе пижончик.
Янкель стоял ни жив ни мертв. В эту минуту он уже раскаивался, что пришел, и понял, что затеял безнадежное дело. Оробев, он взглянул было на калитку, но знакомый голос пригвоздил его к месту.
- Что вы орете? Как не стыдно! - услышал он и сразу узнал голос Тони. Девочки примолкли и расступились. Янкель увидел ее, выросшую и изменившуюся. Тоня подходила к нему.
Вот она остановилась, оглядела Янкеля с головы до ног, удивленно подняла брови. Она не узнала Гришки.
- Вам что? - строго спросила она.
Янкель растерялся окончательно. Все обращения, которые он придумывал по дороге, словно от толчка выскочили из головы.
- Здравствуй, Тоня, - пролепетал он. - Не узнаешь?
Девочка минуту пристально смотрела на Янкеля, и вдруг яркий румянец залил ее лицо.
"Узнала", - радостно подумал Янкель.
- Тоня! - заговорил он вдохновенно. - Тоня, а ведь я не забыл своей клятвы... Ты видишь...
Тоня молчала, только лицо ее странно подергивалось, будто она готова была расплакаться. Янкель запнулся на минуту и сбился...
- А ты... ты помнишь клятву? - смутившись, спросил он.
Тоня минуту помолчала, словно раздумывая, потом, качнув головой, тихо сказала:
- Нет, я ничего не помню...
- Ну да, - недоверчиво протянул Янкель. - А как по ночам болтали, не помнишь?
- Нет...
- А про папу своего американца-изобретателя тоже не...
Внезапно Янкель замолчал и с испугом поглядел на Тоню. Девочка стояла бледная, кусая губы, и с ненавистью смотрела на него. Казалось, сейчас она закричит, затопает, обругает его.
- Тося! - позвал чей-то тонкий голос. - Открой библиотеку...
- Сейчас! - крикнула Тоня, и, когда снова повернулась к Янкелю, лицо ее было уже спокойно.
- Слушайте, - сказала она тихо. - Убирайтесь вон отсюда.
- Убираться? - спросил Янкель. - Отсюда?
Улыбка еще блуждала на его физиономии, когда он ошалело повторял:
- Значит, совсем?.. Убираться?
- Да, совершенно.
- Окончательно?
Янкель очутился за калиткой.
- А клятва? - дрогнувшим голосом спросил он, подняв глаза на Тоню. И на секунду что-то хорошее мелькнуло на ее лице, но тотчас же исчезло.
- Поздно вспомнил, - сказала она тихо. - Все кончено.
- Совсем?
- Навсегда.
Янкель уныло вздохнул.
- Ламца-дрица! - сказал он с грустью, потом плюнул на носок сапога и тихо заковылял прочь,

* * *

Янкель медленно шел, раздумывая о случившемся. У школы его окликнула знакомая торговка конфетами.
- Гришенька, - кричала девчонка. - Хочешь конфетов?
- Давай, - сказал Янкель и, не глядя, протянул руку.
Эта девчонка уже давно заигрывала с ним, но Янкель не обращал на нее внимания.
Девчонка выбирала конфеты, а сама поглядывала на Янкеля и тараторила не переставая.
Янкель не слушал ее. Внезапно новая мысль осенила его.
- Хорошо! - сказал он. - Пусть отвергает, мы не заплачем.
Он быстро взглянул на девчонку и спросил:
- Хочешь, гулять с тобой буду?
Девчонка зарделась.
- Да ведь если нравлюсь...
- Неважно, - сказал Янкель. - Завтра в семь. - И пошел в школу.
- Кобчик вешается! - крикнул Мамочка, едва Янкель показался в дверях.
- Где???
- В уборной. Закрылся, кричит, никого не подпускает...
Янкель побежал наверх. Оттуда доносился отчаянный шум. Когда они вбежали в класс, там происходила свалка. Ребята вытащили Костю из уборной. Он брыкался и кричал, чтобы его отпустили. Потом вырвался и полез в окно. Его держали, а он, отбиваясь, исступленно вопил:
- Пустите, не могу!
- Костя, ангелок, успокойся.
- Не успокоюсь!..
Долго болтались Костины ноги над Старо-Петергофским проспектом, но все же ребята одолели его и втащили обратно.
Костя притих, лишь изредка хватался за голову и скрипел зубами.
Поздно вечером Янкель и Костя сидели в зале.
- Плюнь на все, - утешал Янкель, - девчонок много. Я вон себе такую цыпочку подцепил, конфетками угощает.
Янкель вынул горсть конфет. Костя протянул было руку, но тотчас отдернул. На карамели плясала рыжая баядерка.
- Не ем сладкого, - сказал он, морщась. Потом, поглядев на Янкеля, спросил:
- А ты был у своей?
- Я? - удивился Янкель, - У кого это? Уж не у той ли, о которой рассказывал?
- Ну да, у той...
- Вот чудак! - захохотал Янкель. - Вот чудак! Очень мне надо шляться ко всякой. Не такой я дурак.
А немного помолчав, грустно добавил:
- Ну их... Женщины, ты знаешь, вообще какие-то... непостоянные...

* * *

Весна делала свое дело. В стенах Шкиды буйствовала беспокойная гостья - любовь.
Кто знает, сколько чернил было пролито на листки почтовой бумаги, сколько было высказано горячих и ласковых слов и сколько нежнейших имен сорвалось с грубых, не привыкших к нежности губ.
Даже Купа, который был слишком ленив, чтобы искать знакомств, и слишком тяжел на подъем, чтобы целые вечера щебетать о всякой любовной ерунде, даже он почувствовал волнение и стал как-то особенно умильно поглядывать на кухарку Марту и чаще забегать на кухню, мешая там всем.
- Черт! - смеясь, ругалась Марта, но не сердилась на Купу, а даже наоборот, на зависть другим стала его прикармливать. Купа раздобрел, разбух и засиял, как мыльный шар.
Янкель же, словно мстя старой подруге, с жаром и не без успеха стал ухлестывать за торговкой конфетами и даже увлекся ею.
Теперь все могли хвастать своими девицами по праву, и все хвастали. А однажды сделали смотр своим "дамам сердца".
По понедельникам в районном кино "Олимпия" устраивались детские сеансы, в этом же кино в майские дни начальство решило устроить большой районный детский праздник.
Так как при кино был сад, решили празднество перенести на воздух.
К этому дню готовились долго и наконец известили школы о дне празднования. Празднество обещало быть грандиозным. Шкида не на шутку взволновалась. Влюбленные парочки, разумеется, сговорились о встрече в саду и теперь готовились вовсю.
Наконец наступил этот долгожданный день.
После уроков ребят одели в праздничную форму, заставили получше вымыться и наконец, построив в пары, повели в сад.
Шкида явилась туда в самый разгар сбора гостей и едва-едва удерживалась в строю, но приказ Викниксора гласил: "Не распускать ребят раньше времени", и халдеи выжидали.
Праздник начался обычным киносеансом в театре. Показывали кинодраму, потом комическую и видовую, а после сеанса ребята заметили исчезновение из театра пятерых "любовников". Однако очень скоро их нашли в саду.
Все они были с подругами и прогуливались, гордо поглядывая на товарищей. Это было похоже на конкурс: чья подруга лучше? В этом соревновании первенство завоевал Джапаридзе. Черномазый грузин закрутил себе такую девицу, что шкидцы ахали от восхищения:
- Вот это я понимаю!
- Это да!
- Вот так синьорита Маргарита!..
Невысокая, с челкой, блондинка, по-видимому, была очень довольна своим кавалером, жгучим брюнетом, и совершенно не замечала его хитростей. А Дзе нарочно водил ее мимо товарищей и без устали рассказывал смешные анекдоты, отчего ротик девочки все время улыбался, а голубые глаза сверкали весело и мило.
Она оказалась лучшей из всех шкидских подруг, и Янкель, очарованный ее красотой, невольно обозлился на свою пару, курносую, толстую девицу, беспрерывно щелкавшую подсолнухи, которые она доставала из платка, зажатого в руке.
"Ну что за девчонка?" - злился Черных, чувствуя на себе насмешливые взгляды ребят. Наконец, не выдержав, он силой увлек ее за деревья и остановился, облегченно вздыхая.
- Давай, Маруся, посидим, отдохнем, - предложил он.
- Ой, нет, Гришенька, - кокетливо запищала толстуха, - от чего отдыхать-то? Я не устала, я не хочу. Скоро ведь танцы будут. Пойдем, Гришенька...
И она опять повисла на руке своего кавалера. Гришенька скрипнул зубами и, с толстухой на буксире, покорно потащился туда, где ярко сияли электрические фонари и где в большой деревянной "раковине" военные музыканты уже настраивали свои трубы и кларнеты.
Скоро в саду начались танцы. Мягко расползались звуки вальса по площадке, и пары закружились в несложном па. Стиснув зубы, закружился и Янкель со своей немилой возлюбленной.

* * *

Пример заразителен. Праздник помог почти всем шкидцам отыскать себе "дам", результатом чего явилось около двадцати новых влюбленных"
Влюбленных было легко распознать. Они были смирны, не бузили, все попадали в первый или второй разряд и все стали необычайно чистоплотны.
Обычно так трудно было заставить ребят умываться, - теперь они мылись тщательно и долго. Кроме того, Шкида заблестела проборами. Причесывались ежеминутно и старательно.
Такая же опрятность появилась и в одежде. Республика Шкид влюбилась.
Не обошлось и без трагических случаев. Бобра однажды из-за подруги побили, так как у этой подруги уже был поклонник, ревнивый и очень сильный парень, который не замедлил напомнить о себе и свел знакомство с Бобром на Обводном канале.
После этого Бобер целую неделю не выходил на улицу, одержимый манией преследования.
Цыган также много вытерпел, так как его девочка любила ходить в кино, а денег у него не было, и приходилось много и долго ее разубеждать и уверять, что кино - это гадость и пошлость.
За любовь пострадал и Дзе. Ради своей возлюбленной он снес на рынок единственное свое сокровище - готовальню, а на вырученные деньги три дня подряд развлекал свою синеглазую румяную подругу из нормального детдома.
Весна бежала день за днем быстро и незаметно, и Викниксор, поглядывая на прихорашивающихся ребят, озабоченно поговаривал:
- Растут ребята-то. Уже почти женихи. Скоро надо выпускать, а то еще бороду отрастят на казенных хлебах.

* * *

В любовных грезах шкидцы забыли об опасностях и превратностях судьбы, но однажды смятение и ужас вселились в их размягченные сердца.
Викниксор пришел и сказал:
- Пора стричь волосы. Лето наступает, да и космы вы отрастили - смотреть страшно. Грязь разводите!
Слова простые, а паники от них - как от пожара или от наводнения.
Волосы стричь!
- Да как же я покажусь моей Марусе, куцый такой?
Увлекшись сердечными делами, ребята забыли о стрижке, хотя и знали, что это было в порядке вещей, как и во всех других детских домах.
И вот однажды за ужином было объявлено: завтра придет парикмахер.
Однако старшие решили отстоять свои волосы. Созвали негласное собрание и послали делегацию, чтобы просить разрешения четвертому и третьему отделениям носить волосы. Викниксор смягчился, и разрешение было дано, но лишь одному четвертому отделению, и при условии, чтобы ребята всегда держали волосы в порядке и причесывались. На другой день им выдали гребни, которые при детальном обследовании оказались деревянными и немилосердно драли на голове кожу. Однако и деревянные гребни были встречены с радостью.
- Наконец-то мы - взрослые.
- Даешь прическу!
Но скоро злосчастные волосы принесли новое горе. Часто на уроке за трудной задачей шкидец по привычке лез пятерней в затылок, и в результате голова превращалась в репейник, а халдей немедленно ставил на вид небрежный уход за прической. Старшие оказались между двух огней. Лишиться волос - лишиться подруги, оставить волосы - нажить кучу замечаний.
Но недаром гласит русская пословица, что, мол, голь на выдумки хитра. Дзе дал республике изобретение, которое обеспечило идеальный нерассыпающийся пробор. Изобретение это демонстрировалось однажды утром, в умывальне.
- Способ необычайно прост и легок, - распространялся Джапаридзе, стоя перед толпой внимательно слушавших его ребят. Потом он подошел к умывальнику и с видом фокусника начал объяснять изобретение наглядно, производя опыт над собственной головой.
- Итак. Я смачиваю свои взбитые волосы обыкновенной сырой водой без какихлибо примесей.
Он зачерпнул воды из-под крана и облил голову.
- Затем гребнем я расчесываю волосы, - продолжал он, проделывая сказанное. - А теперь наступает главное. Пробор готов, но прическу надо закрепить. Для этого мы берем обыкновенное сухое мыло и проводим им по пробору в направлении зачеса, чтобы не сбить прически. Через пять минут мыло засохнет, и ваш пробор никогда не рассыплется.
Изобретение каждый испытал на себе, и все остались довольны. Правда, было некоторое неудобство. От мыла волосы слипались, на них образовывалась крепкая кора, и горе тому, кто пробовал почесать зудевший затылок. Рука его не могла проникнуть к нужному месту. Кора мешала. Преимущество же было в том, что раз зачесанная прическа держалась весь день, а кроме того, придавала волосам особый, блестящий вид.
Шкида засверкала новыми проборами, и вновь все тревоги были забыты. А под окнами на теплых и пыльных тротуарах снова нежно заворковали парочки голубков.
Но изобретению Дзе не дали хода. Кто-то рассказал об этом Викниксору, а тот из предосторожности решил посоветоваться с врачом. Врач и погубил все.
- От таких причесок беда. Насекомые разводятся. Вы запретите им это проделывать, а то вся школа обовшивеет.
Этого было вполне достаточно, чтобы на другой день привилегированных старших парикмахер без разбора подстриг под "нулевой". Вместе с волосами исчезла и любовь. Никто не пошел вечером на свидание с девицами, и те, прождав напрасно, ушли.
Республика Шкид проводила весну, солнце уже пригревало по-летнему, и у ребят появились другие интересы.
Так как на лето школа осталась на этот раз в городе, надо было искать курорт, и его после недолгих поисков нашли в Екатерингофском парке на берегах небольшого пруда, около старого Екатерининского дворца. Сюда устремились теперь все помыслы шкидцев: к воде, к зелени, к футболу, и здесь за беспрерывной беготней постепенно забывались теплые белые весенние ночи, нежные слова и первые мальчишеские поцелуи.
На смену любви пришел футбольный мяч, и только Джапаридзе нет-нет да и вспоминал с грустью о голубоглазой блондинке из соседнего детдома, и даже, пожалуй, не столько о ней, сколько о загубленной своей готовальне, новенькой готовальне с бархатным нутром и ровненько уложенными блестящими циркулями. Только Дзе грустно вспоминал весну...

КРОКОДИЛ
Племянник Айвазовского. - Крррокодил. - Карандаши. - "Крыть". - Коварный толстовец. - Плюс на минус = 0. - Индульгенции.

Он вошел в канцелярию, снял поблекшую фетровую шляпу, поправил завязанный на шее бантом шарф и отрекомендовался:
- Сергей Петрович Айвазовский, племянник своего дяди - Айвазовского - того самого, что "Девятый вал" написал и вообще...
Пришел просить места. Долгая безработица истрепала нервы, измучила голодом, холодом и тоской безделья... Айвазовский решил обратиться в дефективный детдом.
Викниксор просмотрел рекомендацию губоно и, просматривая, мельком оглядел Айвазовского.
Был он довольно высокого роста, широк в плечах, а гордое, с поднятым носом, лицо заставляло предполагать твердый и сильный характер.
- Хорошо, - сказал Викниксор. - Я приму вас штатным воспитателем; но, кроме того, нам нужен преподаватель рисования... Вы могли бы?..
- Я племянник Айвазовского, - с гордостью ответил тот. - А кроме того, я окончил Академию художеств. Я...
- Прекрасно, - оборвал завшколой. - Вы зачислены в штат. Завтра вы дежурите с двух часов дня. Надеюсь, вы сумеете подойти к воспитанникам.
- О! - воскликнул Айвазовский. - Это я сумею сделать... У меня есть опыт... Я...
Похоже было, что он хотел добавить - "племянник Айвазовского", но не сказал этого, не успел: в коридоре затрещал звонок, возвещая о конце урока, и канцелярия заполнилась педагогами и воспитателями.
Айвазовский помял шляпу, посмотрел на разговорившегося с другими Викниксора, хотел было протянуть руку, потом раздумал и, сказав: "До завтра", вышел из канцелярии, поблескивая золоченым пенсне на задранном вверх носу.
На другой день после уроков в класс четвертого отделения вошел Викниксор в сопровождении Айвазовского.
Воспитанники встали.
- Ребята, - проговорил Викниксор, - вот ваш новый воспитатель... Художник. Очень хороший человек... Надеюсь, что сойдетесь с ним...
Когда Викниксор вышел из класса, ребята обступили нового воспитателя.
Тот, в свою очередь, сжав под мышкой портфель, рассматривал через пенсне своих новых питомцев. В классе он почему-то сразу возбудил смешливое настроение.
- Как имя твое, о пришелец, новый воин из стана хал-деев? - притворно торжественным тоном вопросил Японец.
- Меня зовут Сергей Петрович, - ответил воспитатель. - А фамилия моя Айвазовский.
- Айвазовский! - раздались возгласы. - Не художник ли?
- Да, художник, - вскинув голову, ответил халдей. - Я племянник своего дяди Айвазовского, который написал "Девятый вал" и другие картины.
- Здорово! - воскликнул Янкель.
Ребята еще плотнее обступили нового воспитателя.
Тот уселся за пустую парту и положил перед собой портфель.
- А вы что делаете? - спросил он. - Чем занимаетесь в свободное время?
- Халдеев бьем, - пробасил Купец.
- Что? - переспросил Айвазовский.
- Халдеев бьем, - повторил Офенбах. - Бузим, в очко дуемся...
- Да-а, - протянул Айвазовский, не понявший сказанного Купцом. - А я, - сказал он, - иначе с вами занятия поведу. У меня своя система воспитания.
- Какая же у вас система? - спросил кто-то.
- Может, расскажете? - попросил Янкель.
- У меня система следующая: я сам провожу с воспитанниками часы их досуга, читаю им вслух, играю...
В толпе ребят кто-то хихикнул.
- Интересно, - сказал Янкель. - Что ж, вы сегодня и приступите к воспитательной работе?
- Да, я думаю.
"Племянник своего дяди" порылся в портфеле и вытащил какую-то книжку.
- Я прочту вам сейчас интересную вещь, - сказал он. - Я хорошо читаю; кончил, между прочим, декламационные курсы...
- Валите, читайте, - перебил Ленька Пантелеев.
Айвазовский положил книгу на стол.
- Это что? - спросил Япошка и, взглянув на заглавие, громко расхохотался.
- "Крокодил" Корнея Чуковского, - прочел он. - Ловко!
Класс задрожал от смеха.
Воспитатель недоумевающе оглядел смеющихся и спросил:
- Вы чего смеетесь? Это очень интересная книга.
- Ладно, читайте! - снова закричал Пантелеев.
Айвазовский встал, поставил ногу на скамейку парты и, закинув голову, начал:

Жил да был крокодил,
Он по Невскому ходил,
Папиросы курил,
По-турецки говорил...
Кр-ро-кодил,
Кррро-кодил
Крррокодилович...

Читал он эти детские юмористические стихи с таким пафосом, так ревел, произнося слово "крокодил", что слушать без смеха было нельзя. Ребята заливались.
Айвазовский обиженно захлопнул книгу.
- Что смешного? - сказал он задрожавшим от обиды голосом. - Вы глупые мальчишки и не понимаете поэзии.
- Вали, читай! - кричали ребята. - Читайте, Сергей Петрович!
Похмурившись немного, воспитатель перевернул страницу и продолжал чтение. Каждый раз, как он декламировал: "Кр-ро-кодил, кррро-кодил, Крррокодилович", стекла в классе дрожали от неудержимого, буйного, истерического смеха.
Когда он кончил, Японец вскочил на парту и произнес:
- Внимание! Традиции и обычаи Улиганской республики в частности и всей Шкиды в целом требуют, чтобы каждому новому шкидцу или халдею давалась кличка. Настоящий новоиспеченный халдей не является исключением и ждет своего боевого крещения. Думаю, что имя Крокодил больше всего подойдет к нему.
- Браво! - закричали ребята и наградили Япошку аплодисментами.
Потом каждый счел долгом подойти к Айвазовскому, похлопать его по плечу и сказать:
- Поздравляю, Крокодил Крокодилович.
Воспитатель сидел, растерянно разглядывая облепившие его лица. Он не знал, что делать, или же просто не сумел проявить свой прекрасный воспитательский опыт.
Так началась педагогическая карьера Крокодила Крокодиловича Айвазовского, племянника своего дяди, великого морского пейзажиста Айвазовского. С первых же дней он потерял у воспитанников авторитет...
- Барахло, - сказали шкидцы.

* * *

Первый урок рисования состоялся на другой день в четвертом отделении. Крокодил вошел в класс и, пройдя к учительскому столу, поставил на него карельской березы ящичек с карандашами и вылитый из гипса усеченный конус.
При его входе встало человек пять, остальные решили испытать отношение нового педагога к дисциплине и остались сидеть. Крокодил никому замечания не сделал, а, выложив из ящика груду разнокалиберных карандашных огрызков, сказал:
- Возьмите себе по карандашу.
Каждый подошел к столу и выбрал огрызок подлиннее и получше. На столе осталось еще штук двадцать пять карандашей.
Япошка, страдавший какой-то чувственной любовью к предметам канцелярского обихода - карандашам, перьям, бумаге, - подмигнул Янкелю и, вздохнув, шепнул:
- Смачно. А?
- Д-да, - поддакнул Черных, жадно оглядев карандашную груду.
- Приготовьте бумагу, - скомандовал преподаватель.
- Новое дело, - возмутился Воробей. - Что мы, свою бумагу будем портить, что ли?
- Факт, - поддержал Пантелеев. - Тащите из халдейской - там этого добра имеется.
- Верно? - спросил Крокодил. - У вас такой порядок?
- А то как же иначе.
Крокодил пошел в канцелярию.
Не успела захлопнуться дверь, как Япошка, Янкель, а за ними и все остальные ринулись к столу.
Через секунду от карандашной груды на столе осталась жалкая кучка в пятьшесть самых плохих, рвущих бумагу карандашей.
Возвратившись с бумагой, Крокодил не заметил расхищения. Он роздал бумагу и, поставив на верх классной доски усеченный конус, предложил воспитанникам нарисовать его.
Имевшие склонность к изобразительным искусствам принялись рисовать, а остальные, вынув из парт книжки, углубились в чтение.
Книги читали самые разнохарактерные.
Янкель мысленно перенесся в Нью-Йорк и там на Бруклинском мосту вместе с "гениальным сыщиком Нат Пинкертоном" сбрасывал в воду Гудзонова пролива двенадцатого по счету преступника...
Японец переходил от аграрной революции к перманентной и, не соглашаясь с Каутским, по привычке даже в уме пошмыгивал носом...
Пантелеев сочувственно вздыхал, ощущая острую жалость к коварно обманутой любовником бедной Лизе, а Джапаридзе дрался в горячей схватке на стороне отважных мушкетеров, целиком погрузившись в пухлый том романа Дюма...
Класс разъехался в разные части света: кто к индейцам в прерии, кто на Северный полюс. Звонка не услышал никто, и к настоящей жизни из мира грез призвал лишь возглас Крокодила:
- А где же карандаши?
Никто не ответил.
- Где же карандаши? - повторил педагог.
Опять никто не ответил. Воспитанники разбрелись по классу и не обращали внимания на воспитателя.
- Отдайте же карандаши! - уже с ноткой отчаяния в голосе прокричал Крокодил.
- Пошел ты, - пробасил Купец, - не зевай, когда не надо.
Ребята рассмеялись.
- Не зевай, Крокодил Крокодилович, - сказал Сашка Пыльников и хлопнул воспитателя по плечу.
- Ах, так! - закричал Крокодил. - Так я вам замечание запишу в "Летопись". Мне Виктор Николаевич сказал: будут шалить - записывайте.
- Ни хрена, - возразил Ленька Пантелеев. - Всех не перепишете.
- Нет, перепишу, - ответил уже дрожавший от негодования Крокодил. - Я вам коллективное замечание напишу... Колл-лективное замечание! - повторил он и, осененный этой мыслью, сорвался с места и, схватив усеченный конус и пустой ящичек, выбежал из класса.
"Коллективное замечание" он действительно записал:
"Воспитанники четвертого отделения похитили у преподавателя карандаши и отказались их возвратить, несмотря на требования учителя".
Викниксор заставил класс возвратить карандашные огрызки и оставил все отделение на два дня без прогулок.
Класс озлобился.
- Ябеда несчастный! - кричал Японец в набитой до отказа верхней уборной.
- Ябеда! Фискал! Крокодил гадов!
- Покрыть его!.. - предложил кто-то.
- Втемную!
- Отучить фискалить!
Решили крыть.
Вечером, когда Айвазовский вошел в класс, ему на голову набросили чье-то пальто, кто-то погасил электричество, затем раздался клич:
- Бей!
И с каждой парты на голову несчастного халдея полетели тяжеловесные книжные тома.
Кто-то загнул по спине Айвазовского поленом. Он закричал жалобно и скрипуче:
- Ай! Больно!
- Хватит! - крикнул Японец.
Зажгли свет. Крокодил сидел за партой, склонив голову на руки. Со спины у пего сползало старое, рваное приютское пальто.
Злоба сразу прошла, стало жалко плачущего, избитого халдея.
- Хватит, - повторил Япошка, хотя уже никто не думал продолжать избиение.
Айвазовский поднял голову. Лицо сорокалетнего мужчины было мокро от слез. Жалость прошла, стало противно.
- Тьфу... - плюнул Купец. - Как баба какая-то, ревет. А еще халдей... У нас Бебэ и тот не заплакал бы. Таких только бить и надо.
Айвазовский жалко улыбнулся и сказал:
- Ладно, пустяки.
Стало еще жалостнее... Стало стыдно за происшедшее...
- Вы нас простите, Сергей Петрович, - хмуро сказал Японец. - Запишите нам коллективное замечание для формы, а как человек - простите.
- Ладно, - повторил Крокодил. - Я вас прощаю и записывать никого не буду.
- Вот это человек, - сказал Пантелеев. - Бьют его, а он прощает. Прямо толстовец какой-то, а не халдей.
Айвазовский встал.
- Ну, я пойду...
Дойдя до дверей и открыв их, он вдруг круто обернулся и, побагровев всем лицом, закричал:
- Я вам покажу, дьяволы!.. Я вам... Сгною! - проревел он и выбежал из класса.

* * *

Поведение Айвазовского возбуждало всеобщую злобу. Случай с "христианским прощением" нашел отклик: Крокодила покрыли и в третьем отделении.
Кипчаки избили его основательно и, когда он попытался разыграть и у них умилительную сцену "всеобщего прощения", добавили еще и "на орехи". Били не книгами, а гимнастическими палками и даже кочергой. На оба отделения градом сыпались замечания, все воспитанники этих отделений не выходили из четвертого и пятого разрядов.
В ответ на усиление наказаний разгоралась и большая буза... Крокодил не успевал отхаживать синяки.
В "Летописи" тех дней попадались записи такого рода:
"Еонин и Королев не давали воспитанникам старшей группы покоя: в продолжение нескольких часов кричали, смеялись, разговаривали, всячески ругали воспитателя, называя его всевозможными эпитетами, особенно Королев, который неоднократно подходил к койке воспитателя, стараясь его ударить, придавить и т. п.".
Или:
"Пантелеев в спальне говорил Еонину, спрашивая у него: "Дай мне сапог, я хочу ударить им в воспитателя""
Или:
"Кто-то из воспитанников бросил сапогом в воспитателя при общем и единодушном одобрении учеников старшей и третьей группы".
Обилие замечаний в "Летописи" заставило задуматься педагогический совет школы, в частности и самого Викниксора. Нужно было найти что-нибудь, что бы отвлекло воспитанников от бузы и помогло им выйти из бесконечного пятого разряда.
И Викниксор придумал.
Однажды за ужином он заявил:
- Ребята... До сих пор у нас были только плохие замечания... Сейчас мы вводим и хорошие замечания... каждый ваш хороший поступок будет записываться в "Летопись". Плюс на минус равняется нулю... Хорошее замечание уничтожает плохое.
Шкида радовалась, но недолго.
Вскоре оказалось, что хороший поступок - определение неясное.
В тот же день Офенбах, полгода не бравший в руки учебника географии, вызубрил наизусть восемнадцать страниц "Европейской России",
Хорошего замечания он не получил, так как оказалось, что учить уроки - вещь хорошая, но не выдающаяся, учиться и без замечаний надо... Все упали духом, а Офенбах, не имея сил простить себе сделанной глупости, со злобы избил Крокодила.
Тогда Викниксор нашел выход.
- Поступком, который заслуживает хорошего замечания, - сказал он, - будет считаться всякая добровольная работа по самообслуживанию - мытье и подметание полов, колка дров и прочее.
Шкида взялась за швабры, пилы и мокрые тряпки, принялась "заколачивать" хорошие замечания.
Воспитатели записывали замечания часто без проверки. Это навело хитроумного и изобретательного Янкеля на идею.
Однажды он подошел к Крокодилу и сказал:
- Запишите мне замечание - я уборную вымыл.
Айвазовский тотчас же сходил в канцелярию и записал:
"Черных добровольно вымыл уборную".
Янкелю это понравилось. Через полчаса он опять подошел к Крокодилу.
- Запишите - я верхний зал подмел.
Крокодил недоверчиво посмотрел на воспитанника, но все-таки пошел записывать. Янкель, обремененный десятком плохих замечаний, обнаглел.
- Я и нижний зал подмел! - крикнул он вслед уходящему Айвазовскому. - Запишите отдельно.
Монополизировать изобретение Янкелю не удалось. Скоро вся Шкида насела на Крокодила. В день он записывал до пятидесяти штук хороших замечаний.
Шкида выбралась из пятого разряда и уже подумывала пробираться к первому, когда Викниксор, заметив злоупотребления с Крокодилом, запретил последнему записывать кому-либо "плюсные" замечания.
К этому времени относится и появление "индульгенций".
Вечно избиваемый, оплеванный Крокодил дошел до последней степени падения. Когда его избивали, он просил, умолял, чтобы его не били, извинялся...
- Извиняюсь, - говорил он воспитаннику, который из юмористических побуждений наступал ему на ногу.
Держал он себя кротко и плохие замечания записывал лишь в крайних случаях.
Тогда Еошка придумал следующую вещь.
- Мы знаем, - сказал он, - что вам записывать плохие замечания велит Викниксор, - иначе бы вы не стали халдейничатъ, побоялись...
- Да, ты прав, я принужден записывать, - согласился Айвазовский.
- А поэтому, - заявил Японец, - я предлагаю следующее: за каждое ваше замечание вы будете выдавать нам бумажку, индульгенцию, предъявитель которой может вас в любой момент избить без всякого с вашей стороны противоречия.
Не смевший пикнуть в присутствии Купца Крокодил беспрекословно согласился.
Каждый раз, записав замечание, он выдавал записанному им воспитаннику бумажку такого содержания:
ИНДУЛЬГЕНЦИЯ
Предъявитель сего имеет право избить меня в любой день и час, когда я свободен и не в канцелярии.
С. П. Айвазовский.
Текст и форму индульгенции составил Японец. Он же первый получил индульгенцию, но избивать Крокодила не стал и бумажку спрятал.

Айвазовский вошел в класс.
- К вам дело, - заявил Японец.
- Какое дело? - спросил Крокодил, усаживаясь на свое место.
Японец подошел к нему, вынул из кармана пачку бумажек и, сосчитав их, положил на стол.
- Двадцать восемь штук, сэр, - сказал он.
- Это что? - прошептал Крокодил, побледнев.
- Индульгенции, милый друг, индульгенции, - ответил Японец. - Ну-ка, подставляй спину.
Педагог, не сказав ни слова, с тоской посмотрел на Купца и нагнул спину. Под дружный хохот класса Японец отстегал двадцать восемь ударов.
За ним вышел Цыган.
- У меня меньше, - сказал он, - двадцать шесть штучек только.
Он отхлопал свои двадцать шесть ударов.
Потом вышел Купец. При виде его Крокодил задрожал.
- Ну, - пробасил Купец, - нагинайся.
Он ударил кулаком по спине несчастного халдея.
Крокодил взмолился:
- Не так сильно. Больно ведь!
Все сгрудились около стола... Офенбах замахивался в восьмой раз, когда возглас у дверей заставил ребят обернуться:
- Довольно!
У стены стоял Викниксор. Он стоял уже больше минуты и с изумлением смотрел на творящееся.
- Довольно, - повторил он, - сядьте на места.
Потом, взглянув на оправлявшего пальто Крокодила, он сказал:
- Вы мне нужны - на минутку...
Айвазовский встал и вышел за Викниксором из класса.
Больше Шкида его не видала.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
Весна на крыше. - Вандалы. - Генрих Гейне. - Засыпались. - На гопе. - Мефтахудын в роли сыщика. - Золотой зуб и английские ботинки.

Солнечные зайчики бегали по стенам. В открытое окно врывался и будоражил молодые сердца шум весенней улицы. Сидеть в четырех стенах было просто невозможно.
Сашка Пыльников и Ленька Пантелеев вышли во двор.
На дворе кипчаки играли в лапту, и рыжая Элла, примостившись на бревне, читала немецкий роман.
На дворе было хорошо, но сламщикам хотелось уйти от шума, где-нибудь полежать на солнышке и поговорить.
- Полезем на крышу, - предложил Сашка.
По мрачной, с провалами, лестнице они взобрались на крышу полуразрушенного флигеля. После темного чердака резкий свет заставил их зажмурить глаза.
- Вот это - лафуза, - прошептал Сашка.
На крыше только что стаял снег. Лишь местами в тенистых прикрытиях он серел небольшими пятнами... Ржавое железо крыши еще не успело накалиться, но было теплым и приятным, как плюш.
Товарищи легли на скате, упершись ногами в края водосточного желоба и заложив руки за голову... Ленька закурил. Минут пять лежали молча, не шевелясь. Умильно улыбались и, как котята, жмурились на солнце.
- Хорошо, - мечтательно прошептал Сашка. - Хорошо. Так бы и лежал и не вставал.
- Ну нет, - ответил Пантелеев, - я бы не согласился лежать все время. В такой день побузить хочется - руки размять...
Он вдруг выпрямился и, нагнувшись к Сашке, ударил его широкой ладонью по животу. Сашка завизжал, завертелся, как вербная теща, и, схватив за шею Пантелеева, повалил его на себя.
Равные силы сверстников заставили их минут десять бороться за первенство. Наконец Пыльников победил. Прыгая около лежащего на лопатках Пантелеева, он кричал:
- Здорово! В один хавтайм уложил чемпиона мира.
Пантелеев улыбался широкой калмыцкой улыбкой и хрипел:
- Нечестно. На шею надавил, а то бы...
Лежать уже не хотелось... Меланхоличность Сашки сошла на нет, и он уже отплясывал гопака по дряблой крыше флигеля.
Под ногу ему подвернулся камень. Сашка схватил его и, размахнувшись, пустил в небо. Острый камень со свистом проделал параболу, скрылся из глаз и упал где-то далеко, на чужом дворе.
- Смачно! - воскликнул Ленька и принялся искать камень, чтобы не ударить лицом в грязь. Камня на крыше не оказалось, и Ленька полез через слуховое окно на чердак. Через минуту он вернулся с полным подолом красного кирпичного щебня.
- А ну-ка?! - Черная точка взлетела к небу и погасла. За ней другая...
- Так кидаться неинтересно, - сказал Сашка. - Надо цель какую-нибудь найти.
Он подошел к краю крыши и заглянул вниз.
Внизу узкий проход между двумя стенами занимала помойная яма. Параллельно флигелю вытянулось одноэтажное здание домовой прачечной.
Солнце ломало лучи о высокий остов флигеля и золотило верхние рамы окон.
Сашка минуту посидел на корточках, как зачарованный глядя на сверкающие стекла, потом протянул руку, взял камень и, не сходя с места, бросил им в стекло.
Стекло треснуло, зазвенело и рассыпалось тысячами маленьких брильянтиков.
Сашка поднял голову. Ленька стоял возле него и, не сводя глаз, молча смотрел на зияющий оскал свежей пробоины. Потом он взял камень, нацелился и выбил остаток стекла верхней рамы.
...Кидали долго, ни на минуту не останавливались, бегали на чердак за свежим запасом щебня, бросали целые кирпичи. Когда в окнах прачечной не осталось ни одного стекла, товарищи переглянулись.
- Ну, как? - глупо спросил Ленька.
- Дурак! - буркнул Сашка, заглядывая вниз.
Солнце, как и раньше, улыбалось широкой приветливой улыбкой, в воздухе играла весна, но на крыше почему-то стало неуютно; уже не хотелось валяться на скате и прижиматься щекой к плюшу.
- Хряем вниз, - сказал Пыльников.
Когда они спускались по мрачной лестнице, Ленька выругался и сказал:
- Наплевать... Не узнают... Никто не видел.
Сашка ничего не ответил, только вздохнул. Никем не замеченные, они вышли во двор. Малыши все еще играли в лапту. Серый мяч, отлетая от плоской доски, прыгал в воздухе. Эланлюм сидела на бревнышке и, отложив книгу, мечтательно рассматривала барашковое облачко на синем небе. Ленька и Сашка подошли к ней и, попросив разрешения, уселись рядом на пахучую сосновую поленницу.
- Где вы были? - проницательно оглядев питомцев, спросила Элла.
Ленька перекинулся взглядом с Сашкой и ответил:
- В классе, Элла Андреевна.
- В классе? Что же вы там делали?
- Ельховский пыль стирал. Он дежурный, а я... - Ленька вдруг притворно смутился.
- А ты что?
- А я... я, Элла Андреевна, сейчас над переводом из Гейне работаю...
Эланлюм удивленно вскинула глаза, потом улыбнулась.
- Правда? Гейне переводишь? Молодец. Ну что ж, выходит?
Пантелеев заврался.
- Очень даже выходит. Я уже сто двадцать строк перевел.
Он чувствовал, что Сашка смотрит на него и делает какие-то знаки глазами, но повернуться не мог.
- Я вообще немецким языком очень интересуюсь, - продолжал он. - Прямо, вы знаете, как-то... очень люблю немецкий.
Вестфальское лицо Эланлюм расцвело.
- Я и из Гете переводы делаю, Элла Андреевна.
Для Эланлюм этого было достаточно.
- Ты должен показать мне все эти переводы. И почему вообще ты раньше не показывал их мне?
Пыл разглагольствования внезапно сошел с Леньки... Он вдруг ни с того ни с сего насторожился и, пробормотав: "Кажется, Япошка зовет" - быстрыми шагами пошел со двора.
За ним ринулся и Сашка.
Когда они поднимались по лестнице в Шкиду, Сашка спросил:
- Зачем ты врал о всяких Гейне и Гете? И откуда ты выкопаешь переводы?
Ленька не знал, зачем он врал, и не знал, откуда выкопает переводы.
- Скажу, что сжег, - успокоил он сламщика.
В классе никого не было, кроме Япошки и Кобчика. Они ходили в Екатерингоф купаться. Пришли мокрые и веселые. Сейчас приятели сидели за партой и о чемто беседовали. Япошка, по обыкновению, шмыгал носом и размахивал руками, а Кобчик возражал без горячности, но резко и визгливо.
- Ты плохо знаешь немецкий язык, поэтому не можешь судить! - кричал Япошка.
- И все-таки повторяю: Гейне непереводим, - визжал Финкельштейн.
Сашка и Ленька прислушались. И тут говорят о Гейне.
- Хочешь, докажу, что можно перевести Гейне так, что перевод будет не хуже оригинала? - объявил Японец.
Пантелеев сорвался с места и подскочил к нему.
- Слабо, - закричал он, - слабо перевести сто строчек Гейне и немножко Гете!
Японец удивленно посмотрел на него и, шмыгнув носом, ответил:
- На подначку не иду.
- Ну, милый... Еоша... - взмолился "налетчик".
Он рассказал товарищу о том, как он заврался перед Эланлюм, и о том, как важно для него выпутаться из этого неприятного положения.
Япошка забурел.
- Ладно, - сказал он, - выпутаемся. Переведу... Для меня это - пара пустяков.
Для Пантелеева снова солнце стало улыбаться, он снова услышал уличный шум и почуял весну. Вместе с ним расцвел и Сашка.
После, в компании Воробья и Голого Барина, они ходили в Екатерингоф, купались, смотрели на карусели, толкались в шумной веселой толпе гуляющих и пришли в школу прямо к вечернему чаю.
О происшествии на крыше вспомнили, лишь укладываясь спать. Расшнуровывая ботинок, Ленька нагнулся к Пыльникову и шепнул:
- А стекла?..
Сашка ответить не успел. Дежурный халдей Костец громовыми раскатами своего львиного голоса разбудил всю спальню:
- Пантелеев, не мешай спать товарищам!
Когда Костец, постукивая палочкой, пошел в другую спальню, Сашка высунулся из-под одеяла и прохрипел:
- Ерунда.

* * *

На другой день погода изменилась. Ночью прошла гроза, утро было радужное, и солнце заволакивали бледно-серые тучи. Но чувствовалась весна.
Пыльников и Пантелеев встали в прекрасном настроении.
За чаем Японец не на шутку ошарашил сидевшего с ним рядом Пантелеева:
- А я перевел сто двадцать строк, - шепнул он.
- Когда? - позабыв нужную предосторожность, чуть не закричал Ленька.
- Утром, - ответил Японец. - Встал в семь часов и перевел... И из Гете два стихотворения перевел...
После чая Япошка передал Пантелееву три листа исписанной бумаги. Пантелеев тотчас же засел за переписку перевода, дабы почерк не дал повода к сомнению в его самодеятельности.
Ленька сидел у окна. Гейне вдохновил его, взбудоражил его творческую жилку. Ему захотелось самому написать что-нибудь. Окончив переписку, он засмотрелся на улицу. На углу улицы рыжеусый милиционер в шлеме хаки улыбался солнцу и стряхивал дождевые капли с непромокаемого плаща. Чирикали воробьи, и под лучами солнца сырость тротуаров стлалась легким туманом.
Леньке захотелось описать эту картину красиво и жизненно. И он написал как мог:

Голосят воробьи на мостовой,
Смеется грязная улица...
На углу постовой -
Мокрая курица.
Небо серо, как пепел махры,
Из ворот плывет запах помой.
Снявши шлем, на углу постовой
Гладит дланью вихры.
У кафе - шпана:
- Папирос "Зефир", "Осман"!
Из дверей идет запах вина.
У дверей - "Шарабан".
Лишь одни воробьи голосят,
Возвещая о светлой весне.
Грязно-серые улицы спят
И воняют во сне.

Потом он показал это стихотворение товарищам и Сашкецу. Всем стихотворение понравилось, и Янкель взял его для одного из своих журналов.
Пыльников утро провел в музее - составлял таблицу архитектурных стилей. Ионические и коринфские колонны, портики, пилястры и абсиды увлекли его... Ни он, ни Пантелеев ни разу за все утро не вспомнили о прачечной и о разбитых стеклах.
Гроза разразилась в обед.
Если говорить точнее, первые раскаты этой грозы прокатились еще за полчаса до обеда. По Шкиде прошел слух, что в прачечной неизвестными злоумышленниками уничтожены все стекла. В эту минуту двое сердец тревожно забились, две пары глаз встретились и разошлись.
А за обедом, после переклички, когда дежурные разносили по столам дымящиеся миски пшенки, в столовую вошел Викниксор.
Он вошел быстрыми шагами, оглядел ряды вставших при его появлении учеников, ни на ком не остановил взгляда и сказал:
- Сядьте.
Потом нервно постучал согнутым пальцем по виску, походил по столовой и, остановившись у стола, по привычной своей манере растягивая слова, произнес:
- Какие-то канальи выбили все стекла в прачечной.
Глаза всех обедающих оторвались от стынущей пшенной каши и изобразили знак вопроса.
- Вышибли стекла в пяти окнах, - повторил Викниксор. - Ребята, это вандализм. Это проявление дегенератизма. Я должен узнать фамилии негодяев, сделавших это.
Ленька Пантелеев посмотрел на Сашку, тот покраснел всем лицом и опустил глаза.
Викниксор продолжал:
- Это вандализм - бить стекла, когда у нас не хватает средств вставить стекла, разрушенные временем.
Еле досидев до конца обеда, Сашка позвал Леньку:
- Пойдем поговорим.
Они прошли в верхнюю уборную. Там никого не было. Сашка прислонился к стене и сказал:
- Я не могу. Мы действительно были скотами.
- Пойдем сознаемся, - предложил Пантелеев и закусил нижнюю губу.
Пыльников секунду боролся с собой. Он надулся, зачем-то потер щеку, потом взял Леньку за руку и сказал:
- Пойдем.
По лестнице наверх поднимался Викниксор. Когда он прошел мимо них, Пантелеев обернулся и окликнул:
- Виктор Николаевич. Викниксор обернулся.
- Да?
Отвернувшись в сторону, Пантелеев сказал:
- Стекла в прачечной били мы с Ельховским.
Наступила пауза.
Викниксор молчал, ошеломленный слишком скорым признанием.
- Прекрасно, - произнес он, подумав. - Можете оба отправляться домой, ты - к матери, а ты - к брату.
Ударил гром.
Сашка подошел к окну, закрыл лицо руками и съежился.
- Виктор Николаевич! - визгливо прокричал он. - Я не могу идти. У меня мать больная... Я не могу.
Пантелеев стоял возле Сашки, стиснув зубы и руки.
- Извините, Виктор Николаевич... - начал было он.
- Нет, без извинений. Отправляйтесь вон из школы, а через месяц пусть зайдут ваши матери. Скажите спасибо, что я не отправил вас в реформаторий.
И, повернувшись, он зашагал в апартаменты Эланлюм.
Пантелеев проводил его взглядом и, хлопнув по плечу Сашку, сказал:
- Идем, Недотыкомка.

* * *

- Домой я идти не могу, - сказал Сашка.
- И мне не улыбается, - хмуро пробасил Пантелеев.
Они сидели во дворе, на сосновой поленнице, где накануне разговаривали с Эланлюм.
День клонился к концу. Серые тучи бежали по небу, обгоняли одна другую и рассыпались мелкими каплями дождя.
Сашка сидел, как женщина, сомкнув колени и подперев ладонью щеку. На коленях у него лежал маленький серый узелок.
В узелке было два носовых платка, книжка афоризмов Козьмы Пруткова и первый том "Капитала".
Сашка сжал руками узелок, поднял голову и вздохнул.
- Чего вздыхать? - сказал Ленька. - Вздохами делу не поможешь. Надо кумекать, что и как. Домой ведь не пойдем?
- Нет, - вздохнул Сашка.
- Ну, так надо искать логова, где бы можно было кимарить.
- Да, - согласился Сашка.
Товарищи задумались.
- Есть, - сказал Ленька. - Эврика! Во флигеле под лестницей есть каморка, хряем туда...
Они встали и пошли к флигелю. В лестнице, по которой они вчера поднимались на крышу, несколько ступенек провалилось, и образовалась щель.
Товарищи пролезли через нее и очутились в узкой темной каморке. Ленька зажег спичку... Желтоватый огонек млел и мигал в тумане. Оглядев помещение, товарищи поежились.
Кирпичные стены каморки были слизисты от сырости... Коричневый мох свисал с них рваными клочьями... На полу были навалены старые матрацы, рваные и грязные... Ноги вязли в серой, слипшейся от сырости мочале...
- Комфогт относительный, - сказал Пантелеев, и, хотя произнес он это с усмешкой, голос его прозвучал глухо и неприятно.
- Противно спать на этой гадости, - поморщился Сашка и ткнул ногой в мочальную груду.
- Что же делать? Ничего, брат, привыкай.
Ленька, которому приходилось в жизни ночевать и не в таких трущобах, подав пример, подавил отвращение и опустился на мокрое, неуютное ложе.
За ним улегся и Сашка.
Немного поговорили. Разговоры были грустные и все сводились к безвыходности создавшегося положения.
Потом заснули и проспали часов шесть. Разбудили яркий свет и грубый голос, будивший их. Сламщики очнулись и вскочили.
В отверстие на потолке просовывалась чья-то голова и рука, державшая фонарь.
- Вставай, вставай! Ишь улыглысь...
Это был Мефтахудын.
Товарищи окончательно проснулись и сидели, уныло позевывая.
- Жалко тебе, что ли? - протянул Ленька.
- Ны жалко, а ныльзя... Выктор Николайч сказал: обыщи вэсь дом, если сыпят - витащи.
- Сволочь, - пробурчал Сашка.
- И ваабще здесь спать нельзя.
- Почему нельзя? - спросил Пыльников.
- Сыпчики ходят.
- Какие сыпчики? - удивился Сашка.
- Сыпчики... С шпалырами и вынтовками.
- Сыщики, наверное, - решил Ленька. - Он нас запугать хочет. Нет, Мефтахудын, - обратился он к сторожу. - Мы отсюда не уйдем... Идти нам некуда.
Мефтахудын немного посопел, потом голова и рука с фонарем скрылись, и сапоги татарина застучали по лестнице вниз.
Товарищи снова улеглись. Засыпать было уже труднее. В каморку пробрался холод, сламщики дрожали, лежа под Сашкиным пальто и под двумя рваными, мокрыми тюфякями.
- Разведем огонь, - предложил Ленька.
- Что ты! - испугался Пыльников. - Тут солома и все... Нет, еще пожар натворим.
- Глупости.
Ленька вылез из-под груды матрацев и принялся расчищать мочалку, пока не обнажился грязный каменный пол.
Тогда он положил на середину образовавшегося круга небольшой пучок мочалы и зажег спичку. Просыревшая насквозь мочала не зажигалась.
- У тебя нет бумаги? - спросил Пантелеев.
- Нет, - ответил Сашка, - у меня книги, а книги рвать жалко.
Ленька порылся за пазухой и вытащил бумажный сверток.
- Это что? - спросил Сашка.
- Генрих Гейне, - протянул Ленька жалким голосом и в темноте грустно улыбнулся.
Он скомкал один лист и поджег его. Пламя лизнуло бумагу, погасло, задымилось и снова вспыхнуло.
- Двигайся сюда, - сказал Ленька.
Сашка подвинулся.
Они сожгли почти весь перевод Гейне, когда на лестнице раздались шаги. Ленька обжег ладони, в мгновение погасив костер.
В отверстие снова просунулась рука с фонарем и на этот раз уже две головы. Раздался голос Сашкеца:
- Эй вы, гуси лапчатые! Вылезайте!
Пыльников и Пантелеев прижались к стене и молчали.
- Ну, живо!
- Лезем, - шепнул Ленька.
По одному они вылезли через отверстие на лестницу. Вылезли заспанные и грязные, облипшие мокрой мочалой и соломой.
Ничего не сказали и стали спускаться вниз.
Сашкец и Мефтахудын проводили их до ворот. Сашкец стоял, всунув рукав в рукав, и ежился.
- Нехорошо, дядя Саша, - сказал Пыльников.
- Что ж делать, голубчики. - распоряжение Виктора Николаевича, - ответил Алникпоп. И, затворяя калитку, добавил: - Счастливо!
На улице было холодно и темно.
Фонари уже погасли, луны не было, и звезды неярко мигали в просветах туч.
Сашка и Ленька медленно шли по темному большому проспекту. Прошли мимо залитого огнями ресторана.
- Сволочи, - буркнул Сашка.
Это относилось к нэпманам, которые пировали в этот поздний ночной час.
Ребята уже чувствовали голод.
Дошли до Невского. На Невском ночные извозчики ежились на козлах.
- Идем назад, - сказал Ленька.
- Стоит ли? - протянул Сашка. - Все равно спать не дадут.
- Ни черта, идем.
Снова пришли к зданию Шкиды.
Предусмотрительный Мефтахудын закрыл ворота, пришлось пролезать сквозь сломанную решетку, запутанную колючей проволокой.
Никем не замеченные, залезли под лестницу и заснули.

* * *

Утром по привычке проснулись в восемь часов. Когда вышли во двор, в Шкиде звонили к чаю. Нежаркое солнце отогревало землю, роса на траве испарялась легким туманом.
За дровами, с веревкой и топором в руках, вышел Мефтахудын. Он вытер ладонями лицо, посмотрел на восток и зевнул.
Увидев мальчишек, подошел.
- Что, в флыгэли начивали?
- Нет, - испугался Сашка. - Нет. Мы не в флигеле...
Мефтахудын засмеялся.
- Знаем я, сам видел, как лезли.
Потом посмотрел на небо и добавил:
- А минэ што - жалко, что ли. Я свой дэла сдэлал.
Ленька хлопнул татарина по плечу.
- Знаю!
Когда Мефтахудын ушел, он предложил:
- Пойдем в Шкиду...
Они поднялись в школу и прошли на кухню... Староста и дежурный напоили их чаем, позвали Янкеля и Япошку.
- Ну как? - сочувственно спросил Японец.
- Плохо, - ответил Ленька. - Больше гопничать нельзя. Холодно.
- Д-да, - протянул Янкель. - А вы все-таки поскулите у Викниксора, - может, разжалобится.
Напившись чаю, сламщики, по совету товарищей, пошли к заведующему.
- Войдите! - крикнул он, когда они постучались к нему.
Ребята вошли и остановились у дверей.
- Вам что?
- Простите, Виктор Николаевич...
- Нет... Я сказал: из школы вон. Мне таких мерзавцев не нужно.
Повернулись, чтобы уйти.
- Впрочем... Если вставите стекла, то...
- То?
- То... Можете через месяц вернуться в школу.
- Спасибо, Виктор Николаевич.
Вышли... Сделалось совсем грустно и тяжело.
- Это что же значит? - проговорил Ленька. - Если не вставим стекла, так и совсем можем не являться? Так, что ли?
- Видно, так, - вздохнул Пыльников.
- Надо мыслить, где достать денег. Стекла вставлять, как видно, придется.
Они снова вышли во двор.
- Идем на улицу, - сказал Сашка.
Прекрасный весенний день не доставил им обычного удовольствия. Шли медленно - куда глаза глядят.
- Что-нибудь надо продать, - сказал Сашка.
- Да, - согласился Пантелеев. - Надо что-нибудь продать... А что?
Оба задумались.
Шли мимо Юсупова сада.
- Зайдем, - предложил Ленька.
Зашли, уселись на скамейку...
В саду весна чувствовалась ярче, чем на улице. Набухали почки, и на берегу освободившегося от льда пруда пробивалась первая травка.
Сламщики сидели и думали.
- У меня есть одна вещица, - покраснев, заявил Ленька.
- Какая вещица?
- Зуб.
Он снял кепку и, отогнув подкладку, вытащил оттуда что-то маленькое, завернутое в бумажку.
- Золотой зуб, - повторил он. - Я его осенью в Екатерингофе нашел... Думаю, что можно продать.
Сашка улыбнулся.
- Зачем же ты его столько времени берег?
Ленька покраснел еще больше.
- Глупо, конечно, - сказал он, - но говорят, что зуб приносит счастье.
- Счастье, - усмехнулся Сашка. - Много он тебе счастья принес.
Ленька решил продать зуб.
- А я что продам? - сказал Пыльников.
Он развязал узелок. Вынул марксовский "Капитал".
- Дадут что-нибудь?
Ленька взглянул на заглавие.
- Думаю, что не дешевле моего зуба стоит.
Сашка перелистал страницу. Потом положил книгу обратно в узелок.
- Нет, - сказал он, - Маркса продавать не могу... Я лучше сапоги продам.
Ботинки у него были новенькие, английские. Брат зимой привез, когда приезжал навещать.
- Продам, - решил Сашка.
Он тут же снял ботинки и завернул их в узелок.
- Идем, - сказал он.
Они вышли из сада. Сашка с прошлого лета не ходил босиком и сейчас шел неуверенно, подпрыгивая на острых камнях.
Сперва зашли в ювелирный магазин.
Толстый еврей-ювелир долго рассматривал зуб, сначала простым, затем вооруженным глазом, потом посмотрел на парней и спросил:
- Откуда у вас это?
- Нашли, - ответил Ленька.
Ювелир минуту раздумывал, потом бросил зуб на чашку миниатюрных весов и, не спрашивая о пене, вынул и положил перед товарищами бумажку в пять лимонов.
- Мало, - сказал Пантелеев.
Ювелир взял бумажку, чтобы спрятать.
- Ладно, давай, - проговорил Ленька и, спрятав дензнаки в карман, вместе с Сашкой вышел из магазина. - Спекулянт чертов! - буркнул он.
Из магазина пошли на Александровскую толкучку, где за десять лимонов продали первому попавшемуся маклаку Сашкины английские ботинки.
В Шкиду поехали на трамвае: устали за сутки и имели возможность позволить себе такую роскошь.
К Викниксору в кабинет вошли без всякой робости.
- Опять? - спросил тот. - В чем дело?
- Получите за ваши стекла, - сказал Ленька и выложил перед завшколой пятнадцать миллионов рублей.
Викниксор посмотрел на деньги, присел к столу и написал расписку.
- Возьмите, - хмуро сказал он.
Потом смягченным тоном добавил:
- Через месяц приходите.
Сламщики вышли.
- Куда идти? - тихо спросил Сашка.
- Домой, - ответил Ленька, - больше идти некуда.
Сходили в класс, попрощались с товарищами и разошлись - один на Мещанскую, другой на Васильевский остров.

"ЮНКОМ"
Три тени. - Череп во тьме. - Заседание в подполье. - Блуждающий огонек. - Тревога Мефтахудына. - Облава. - "Юнком". - Ищейки из ячейки. - Кто кого. - "Зеленое кольцо".

- Т-сс. Тише.
- Ни звука.
Три тени, бесшумно скользя, вышли на парадную лестницу и минуту прислушивались. В Шкиде было тихо. Ребята уже спали, и только изредка тишину нарушал шорох возившейся под полом крысы.
- Ну, идем. Нас уже ждут, - опять раздался шепот, и три таинственные фигуры начали спускаться по лестнице, осторожно держась за перила и стараясь не производить шума.
Мелькнул просвет парадной двери, выходившей на улицу, но за ненадобностью давно уже и наглухо закрытой.
Таинственные фигурки минуту потоптались на месте, словно совещаясь, и, наконец, решившись, стали так же бесшумно прокрадываться под темный свод лестницы. Непроницаемая безмолвная мгла поглотила загадочных пришельцев. Они шли на ощупь, держась за холодные выступы ступеней и удаляясь все дальше от света. Тусклым просвет парадных дверей поблек вдали, и зеркальные окна замутились и посерели, едва виднеясь мертвыми матовыми пятнами. Вдруг передняя тень вздрогнула и отпрянула назад.
- Смотрите!
Прямо со стены глядело на них страшное, квадратное, бледно светящееся, словно фосфорическое, пятно:

Пришельцы прижались к противоположной стене. Но тут один из них, самый храбрый, рассмеялся и сказал:
- Ведь это ж трансформаторная будка. Чего вы сдрейфили?
Почти тотчас откуда-то сбоку из темноты раздался глухой голос.
- Пароль?
- Четыре сбоку! - ответила первая тень.
- Ваших нет! Проходите, - донеслось снова из темноты, и перед таинственными пришельцами раскрылась дверь в слабо освещенное помещение.
Это был дровяной сарай Мефтахудына, куда он складывал дрова, перед тем как распределять их по печкам.
И сейчас еще в сарае было немного дров, разложенных рядами у стенок. На одной из этих поленниц сидели три темные сгорбившиеся фигуры.
При появлении новых пришельцев сидевшие приветствовали их громкими криками:
- Урра! Пришли. Пыльников! Кобчик!
- Кубышка, и ты?!
- А что я - рыжий, что ли? Я тоже хочу работать в вашей организации!
В сарае шесть человек расселись на дровах и, закрыв плотно двери, замерли.
Кроме пришедших там были Янкель, Японец и Пантелеев, совсем недавно вернувшийся в Шкиду после скандального изгнания из школы за битье стекол.
Ребята посовещались минуту, потом Японец встал и заговорил, подняв руку:
- Внимание. Сегодня мы открываем второе собрание нашей подпольной организации РКСМ, по так как у нас есть два новых члена, коими являются Кубышка и Кобчик, то я кратко изложу им нашу программу и причины, побудившие нас затеять это дело.
Японец откашлялся.
- Итак, товарищи, вы знаете, что наша Шкида считается домом для дефективных, то есть почти тюрьмой, поэтому ячейку комсомола нам открыть нельзя. Но среди нас есть желающие подготовиться к вступлению в комсомол по выходе из Шкиды... Вот для этого, то есть для изучения политграмоты и основ марксизма, мы и основали этот подпольный кружок. К сожалению, мы не имеем руковода, опытного и деятельного, как Кондуктор, который, как вы знаете, уехал от нас уже три, если не четыре, месяца назад на работу в деревню. Вы знаете также, что мы много раз просили Викниксора выхлопотать нам нового политграмщика, но до сих пор он, как известно, и в ус не подул. Нам осталось одно: заниматься самим. Мы не знаем, как посмотрел бы на это дело Викниксор, а кроме того, и не хотели затягивать дела переговорами, поэтому и решили открыть этот нелегальный кружок. Пока у нас занятия узкоспециальные, сейчас мы проходим историю революционного движения среди молодежи, а дальше будет видно.
Япошка замолчал и обвел взглядом окружающих. Потом, смахнув рукой пот с лица, он перешел к лекции. Как самый осведомленный и начитанный, он взял на себя роль лектора и работал очень добросовестно, тщательно подготовляясь к каждой лекции.
- Итак, пойдем дальше. В прошлый раз мы с вами разбирали зарождение Союза молодежи и дошли вплоть до раскола буржуазного "Труда и света". Теперь мы проследим зарождение и постепенный рост нашего Союза рабочей молодежи...
Аудитория слушала. Пятеро ребят с бритыми головами жадно уставились на лектора и затаив дыхание ловили слова. Угольная лампочка, облепленная наросшей паутиной, словно улыбалась близоруким глазом, слабо освещая "подпольную организацию" и облупившиеся стены.

* * *

Следующий сбор был назначен на двенадцать часов ночи - излюбленное время всех заговорщиков.
Летний день для Шкиды утомителен. Слишком много движения, слишком много уроков, а кроме того, охота и выкупаться сходить, и поиграть в рюхи или в футбол. В результате к вечеру полная усталость. Спальни сразу же погрузились в сон, и не успел дежурный воспитатель затворить за собою дверь, как снова забегали по старому зданию таинственные тени.
Ночной дежурный - Янкель. Он свободно выпускает из здания "заговорщиков" и последним уходит сам.
На этот раз сбор происходил в развалинах двухэтажного дома во дворе. Под лестницей, в каморке, где еще совсем недавно скрывались Пантелеев и Пыльников, светлячками вспыхнули огоньки. Тени собирались опять.
- Пароль?
- Деньги ваши!
- Будут наши! Проходи, - слышится голос невидимого стража.
Сегодня пришел новый член организации - Воробей. В кружке уже семь человек.
- Как бы не засыпаться! Слишком много коек пустует, - высказывает опасение Янкель, но под негодующие окрики он вынужден замолчать.
- Сегодня, товарищи, мы перейдем к разбору Третьего съезда, который знаменует собой новый поворот к мирному строительству.
Кружок притих и внимательно слушал, сбившись вокруг мерцающей свечки.
Ночь выдалась мягкая, но с ветерком.
Мефтахудын сидел в дворницкой, повторял наизусть русскую азбуку, иногда сбиваясь и заглядывая в букварь. Наконец он поднялся, потянулся, зевнул, оглядел кровать и стены.
- Пора спать, - громко произнес он и вышел во двор, чтобы сделать последний в этот день обход. В подворотне тихо посвистывал теплый ветер. Он словно целовал, ласкал огрубевшие, покрытые жесткой щетиной щеки Мефтахудына... Татарин размяк, умилился, пришел в восторг:
- Ай да пагодка! Якши! От-чень карашо.
Пребывая в этом восторженном настроении, он тихо зашагал по двору, осматривая двери и мурлыкая под нос родную песню:

Ай джанай
Каласай.
Сэкта, сэкта
Менела-а-ай.

Вдруг Мефтахудын смолк и насторожился, уставившись испуганными глазами в развалины. Оттуда глухо доносились голоса. Татарин подошел ближе к полуразвалившейся двери и вдруг отскочил:
- Эге-ге! Бандиты!
Голоса, доносившиеся из сырого помещения, показались ему незнакомыми, грубыми и даже страшными. В довершение всего из всех щелей двери сочился бледный, дрожащий свет. Мефтахудын минуту постоял, соображая, потом неслышно отошел от двери и заспешил обратно в школу. Так же торопливо он вбежал по черной лестнице наверх и помчался к Викниксору. Минуту спустя заведующий и Алникпоп, дежуривший в эту ночь, спускались по черной лестнице и сопровождавший их Мефтахудын возбужденно рассказывал:
- Гляжу, свет, слышу - бал-бал-бал. Эге, думаю, субчики, бандиты. Мефтахудына - нет, не проведешь. И к вам бежал, скоро-скоро.
Педагоги и дворник осторожно подкрались к разрушенному дому. Викниксор вошел первый, поднялся на несколько ступеней и, заглянув в сырой коридор, замер от удивления,
Прежде всего он увидел возбужденное лицо Япончика, освещенное желтым светом свечки, потом уже разглядел других. Викниксор прислушался.
- Одной из главных задач Четвертого съезда Союза молодежи было улучшение экономического положения рабочих-подростков. На заводах шли массовые сокращения молодежи, как малоквалифицированной силы. Нужно было забронировать подростков, поднять квалификацию. На это главным образом и обратил внимание Четвертый съезд РКСМ.
Вдруг речь Япончика перебил знакомый бархатный голос:
- Позвольте, вы что тут делаете?
Семь голов повернулись, и семь пар глаз впились в темноту, из которой выплыло сердитое лицо Викниксора.
Кто-то сразу понял, что запоролись, и крикнул:
- Спасайся!
Кто-то из кружковцев бросился к дыре в лестнице, но тотчас же отпрянул назад. Оттуда, улыбаясь, выглядывало скуластое лицо Мефтахудына.
- Попались, субчики!
Ребята остановились в растерянности, не зная, куда податься.
- Что вы тут делаете? - так же сердито повторил Викниксор.
- Ничего... так... тепло... ну, мы и вышли посидеть... - растерянно лепетал Япончик, теребя листы истрепанного учебника политграмоты.
Викниксор заметил книгу и, взяв ее из рук растерявшегося лектора, задумчиво перелистал, потом коротко бросил:
- Идите спать!
Опустив головы, подпольщики один за другим прошли мимо Сашкеца, а тот укоризненно качал головой и бормотал:
- Ах, гуси лапчатые... Ах, гуси!..

* * *

На другой день Викниксор все знал. Достиг он этого самым несложным путем: пришел в класс и стал расспрашивать. Собственно, ребятам скрывать было нечего, и только испуг и необычайная обстановка обескуражили их ночью, но сегодня они все спокойно рассказали и даже сами смеялись вместе с заведующим над своей "подпольной работой".
Потом Викниксор весь день ходил задумчивый, а вечером неожиданно сообщил классу:
- Я протестовать и не думаю даже. Наоборот, охотно иду вам навстречу. Вы не имеете права создать ячейку РКСМ, но вы можете организовать свой кружок, свою ячейку местного характера, в которой, не будучи членами комсомола, вы, однако, наравне со всем Союзом будете вести учебу и даже больше того - вы как передовые поведете по пути коммунистического воспитания всю школу. Организуйтесь, придумайте кружку название и беритесь за дело. Помещение у вас будет. В ваше распоряжение я отдаю наш музей. Кстати, вы можете заодно взять па себя попечение и о самом музее - подбирать экспонаты, охранять их и так далее...
Шкидский музей родился уже давно и как-то незаметно, после бешеной журнальной лихорадки, которой перехворала вся Шкида. Журналы эти были первыми вкладами в музей. Потом туда стали попадать наиболее выдающиеся ученические работы, хранился там и показательный учетный материал. Вскоре материала скопилось немало.
В тот же вечер, по уходе Викниксора, ребята созвали экстренное собрание.
- Ребята! - ораторствовал Японец. - Задачи нашего коллектива, нашей ячейки, остаются прежние, что и в подполье, но теперь прибавляются новые: вовлечение других и развертывание работы в общешкольном масштабе. Надо придумать название кружку.
- Красная звезда!
- Знамя!
- Коммунар!
- Юный коммунар!
- Правильно! Во! Юный коммунар! И сократить в Юнком.
- Сократить в Юнком! Правильно!
Голоса разделились. Проголосовали. Большинство оказалось за Юнком. Тут же избрали редколлегию для своего органа, в которую вошли Японец, Янкель и Пантелеев.
А на следующее утро уже вышел первый номер стенгазеты "Юнком" с передовицей, извещавшей об открытии новой организации. В этой пространной декларации говорилось о многом, а в конце крупным шрифтом был объявлен призыв о вступлении в Юнком. Но начало оказалось тяжелым. Скоро юнкомцам, еще не завоевавшим авторитета в школе, уже пришлось проводить один из пунктов своей программы. В этой программе, среди прочего, они заявили, что будут бороться с воровством в школе.
Мелкие кражи в Шкиде совершались довольно часто. То полотенце исчезнет, то наволочка пропадет.
И вот исчезли сапоги. Когда утром шкидцы по обыкновению вскочили по звонку с постелей, второклассник Андронов сделал печальное открытие.
- Ребята, у меня сапоги тиснули, - скорбно проскулил он, болтая босыми ногами.
Спальня загудела.
- Врешь!
- Сам заначил!
За чаем Викниксор грозил и стыдил ребят, а потом вдруг обратился к старшим:
- Вот первое боевое крещение Юнкома. Юнкомцы - это сознательные, передовые ученики. Сейчас вы и должны доказать свою сознательность. Я не буду искать преступника. Вы сами найдете его и сами его осудите, а чтобы я знал о том, что долг свой вы выполнили, представьте мне украденные сапоги.
Юнкомцы встревожились, но, обсудив, согласились с предложением Викниксора. Хочешь не хочешь, а надо было бороться с воровством.
Сперва попробовали воздействовать на массы сознательностью, но Шкида дала Юнкому отпор - не потому, что поддерживала воров, а просто невзлюбила юнкомцев, считая их выскочками и подлизами. Тем более что нашлись подстрекатели в лице Цыгана, которого юнкомцы обошли при создании организации, и новичка - силача Долгорукого.
Оба они подружились и теперь вместе решили показать Юнкому свою силу. Цыган ехидно наблюдал за тщетными стараниями юнкомцев убедить ребят искать вора и посмеивался. Попытка организовать ребят, вовлечь их в организацию, юнкомцам не удалась, однако они решили добиться своего.
- Что же делать? - уныло бурчал Янкель.
- Как что? Будем сами искать, - загорячился Джапаридзе, только что вступивший в Юнком и теперь решивший проявить себя.
Дзе поддержал и Воробей, сразу же вдохновившийся идеей сыска.
- Факт, будем сами искать. Все печки обыщем, а найдем.
Делать ничего не оставалось, и ребята бросились на поиски.
Начали с верхнего этажа. Неистовавшая пара особенно старалась.
- Посмотри в отдушину, - деловито говорил Воробышек.
Дзе залезал рукой, долго шарил и вынимал вместо сапог груду сажи.
Тем временем отношение школы к юнкомцам все ухудшалось. Кто-то перелицевал слово "ячейка" в "ищейка", и несчастных "сознательных", лазивших по печкам, дразнили ищейками. Однако к вечеру сапоги нашлись. Нашли их внизу в камине. После ужина ребята собрались в помещении Юнкома и совещались.
- Плохо дело.
- Да, большинство против.
- Надо, братцы, найти способ завоевать и перетянуть массы на свою сторону.
Вдруг раздался стук в дверь. Японец, предусмотрительно заперший дверь на ключ, подошел и, взявшись за ручку, спросил:
- Кто там?
- Открой! - послышался голос Цыгана.
Япошка нерешительно оглянулся на ребят.
- Не открывай! - рассвирепел Янкель.
- Он нас, паскуда, травил сегодня. Скажи ему, что не желаем с ним разговаривать.
- Правильно! - поддержали и остальные, но Цыган стучался и злобно кричал. Потом он ушел, а минуту спустя вернулся с Долгоруким. Оба начали изо всех сил ло-миться в дверь.
- Открывай, сволочи, а то изобьем всех! - кричал разъяренный Цыган, но Юнком твердо решил выстоять осаду. Вся ячейка дружно уперлась в дверь и стойко выдерживала натиск. Наконец, видя бесполезность борьбы, Цыган отступил, а затем и совсем ушел.
Джапаридзе первый облегченно вздохнул.
- Ну и дела! Надо что-нибудь предпринять.
- Есть, - оживился Пыльников.
- Что есть?
- Придумал!..
- Да что ты придумал?
- Создадим юнкомскую читальню для всех ребят.
- Идея!
- Книги наскребем ото всех понемногу.
Идея вдохновила ячейку, и все работали со старанием. Неделю спустя, вернувшись из отпуска, Янкель притащил около пуда старых журналов, которые он собирал еще с дошкидских времен. Пантелеев принес почти такую же по весу пачку книг самого разнообразного характера, начиная с детских сказок и кончая Плутархом и другими историческими трудами. Все это тщательно рассортировали и, прибавив несколько личных книг Финкельштейна, Пыльникова и Японца, разложили на большом столе. А за вечерним чаем Янкель встал и, обращаясь к ребятам, пригласил желающих провести время за полезным чтением. Комната Юнкома, как брюхо голодного, проглатывала одного за другим воспитанников. Скоро все места были заняты. Юнкомская читальня понравилась многим. Тут стояла мягкая мебель и чувствовался не только уют, но и комфорт, который так стремились создать устроители. Тут и там слышались разговоры:
- Неплохо.
- Что неплохо?
- Юнкомцы-то, я говорю, устроились.
- Да. И почитать есть что.
Журналы и книги читались бойко, нарасхват, и скоро читальню полюбили. Правление Юнкома, назвавшее себя Цека, уже задумывалось о расширении работы. Скоро стал расти и коллектив ячейки. Приходили записываться не только из третьего, но из второго и даже из первого отделения. Пора было браться за серьезную работу, и тогда было созвано большое открытое собрание ячейки, на котором присутствовало семнадцать членов и кандидатов "Юного коммунара".
На этом собрании был окончательно утвержден Центральный комитет, вернее, президиум, в который вошли старейшие члены и устроители - Япошка, Пантелеев, Пыльников, Кобчик и Янкель. Тут же все члены были разбиты на две группы слушателей политграмоты - младшую и старшую. Руководом для обеих групп остался Японец. Потом кто-то внес новое предложение: Юнком должен взять на себя и трудовое воспитание шкидцев. Было решено организовать трудовые субботники: по переноске дров, очистке панелей, уборке мусора, пилке дров и т. д. Предложение приняли единогласно и в первую же субботу его осуществили, причем к работе привлекли и беспартийных ребят.
Работали ребята не за страх, а за совесть, только оппозиция по-прежнему ехидно подсмеивалась. Ввиду большой популярности Юнкома выступать открыто она не решалась, по все же старалась хоть чем-нибудь уязвить юнкомцев. Ярых оппозиционеров было только трое: Цыган, Долгорукий и Бессовестин, давно уже прозванный Бессовестным, но Юнком не боялся их. Он окреп и качественно и количественно.
- А ну, братва, поддай! - покрикивал Джапаридзе, пыжась над тяжелым бревном, и братва поддавала, и бревна исчезали в сарае. Субботник прошел с подъемом, и это еще больше подхлестнуло ребят.
Солнечный июль катился цветными днями, по юнкомцам некогда было упиваться солнцем. Работа захватила крепко и надолго. Юнком разросся. Один за другим вырастали новые кружки. Появился кружок рисования, за ним литературный, политический; кроме того, еженедельно читалась устная газета. Но ярче всего расцвел Юнком, когда в Шкиду пришел новый педагог и воспитатель Дмитрий Петрович Тюленчук. Сперва его ребята не приняли, показалось, что он строг и сух. Кроме того, он был хромой, а для жестоких питомцев это давало еще больше поводов смеяться над ним.
На первых порах за танцующую походку его прозвали "Рубль двадцать", но потом, когда пригляделись ближе и полюбили его, не называли его иначе как дядя Дима.
Тюленчук был украинец, тихий и чуть сентиментальный. Он любил свою родину и свой предмет - русский язык. В работе Юнкома он принял самое деятельное участие, и в скором времени литкружок Юнкома сделался наиболее мощным из всех кружков. Кружковцы сперва вели работу замкнутую, втихомолку, а когда окрепли и спаялись, вынесли ее напоказ всей школе.
Литкружок стал устраивать регулярные собрания, на которых члены кружка зачитывали свои произведения. Стали выходить литературные альманахи. За альманахами появились литературные суды над героями классических произведений, а в довершение всего литгруппа Юнкома открыла издательство и дала кружку название "Зеленое кольцо".
"Зеленое кольцо" - это не просто красивые слова, это аллегория. Содружество - кольцо молодых, зеленых литераторов. И тут осуществилась мечта Японца о хорошем литературном журнале.
"Зеленое кольцо" предприняло издание толстого литературно-художественного ежемесячника "Аргонавты". А через некоторое время вышел и первый выпуск библиотечки "Зеленое кольцо" с поэмой Пантелеева о блокаде и голоде.

"Лондон - Чикаго
Без остановок" -
Четок и звонок
Клич реклам...

Так начиналась эта поэма, носившая название "Мы им". За этим выпуском последовали и другие...
Юнком твердо стал на рельсы. Оживилась комната Юнкома. Кружки занимались одновременно в четырех углах, а посередине, за столом, уткнувшись в книги, сидели любители чтения. И, как тогда, в темную ночь, в ночь рождения подпольной коммунистической организации, слышались обрывки речи, но уже не придушенные и тихие, а звонкие и свободные:
- Второй конгресс Коминтерна... Двадцатый год.. Тридцать семь стран...
И слушатели, затаив дыхание, внимательно вслушивались в слова лектора.
- Хорошо, - говорил Пантелееву размякавший в такие минуты Янкель, совсем недавно сделавшийся его сламщиком.
- Хорошо, - подтверждал Ленька, оглядывая чистенькую веселую комнатку.
- Коминтерн... Условия вступающим партиям... Разложения не должно быть... Пропаганда...
Бьются новые слова и глубоко западают в мозг юнкомцев. Густо алеет красное знамя школы, поставленное в угол, покрытое чехлом, и подмигивает весело желтенький подсолнух с двумя буквами "ШД" - герб республики Шкид.

СОДОМ И ГОМОРРА
Безвластие. - Сивер Долгорукий. - Ост-инд-кофе. - Первый налет. - Кутеж. - Босиком на форде. - Два юнкомца и Пирль Уайт. - Содом и Гоморра.

Викниксор уехал в Москву на какой-то съезд работников соцвоса. Управление республикой перешло к Эланлюм. Хотя она и была человеком с сильным характером, но все же она была женщиной. Шкидцы сразу же это поняли, и поняли по-своему. Они забузили. Женщина, по их мнению, была существом куда более безвольным, чем мужчина, да еще такой мужчина, как Викниксор. И этого было достаточно, чтобы Шкида закуролесила.
Сначала особой бузы не было, просто расхлябалась дисциплина: позже ложились спать, опаздывали в столовую и на уроки, чаще грубили воспитателям. Но вскоре нашлись ребята, которые поняли, что из положения можно извлечь выгоду. Коноводом оказался недавно пришедший в Шкиду Сивер Долгорукий...
Происхождения он был, по шкидским масштабам, высокого - сын артиста, а внешности самой грубой, почему и получил в Шкиде прозвище Гужбан.
Гужбан родился в интеллигентной семье - отец, мать и сестра его, как сказано выше, были артистами. Привыкнув к свободной жизни богемы, родители отдали сына с самых малых лет в приют для детей артистов. Там Сивер пробыл до девятилетнего возраста и уже успел показать свою натуру. В "артистическом" приюте он воровал, хулиганил. Его перевели в Царское Село, в приют классом ниже. Там он показал себя вовсю, воровал уже запоем: у начальства, у прислуги и даже у товарищей. Учился в Царскосельской гимназии, но учиться не любил, лодырничал и притом проявил воровские способности. Из первого же класса его выгнали. Вскоре и из приюта выгнали - перевели в другой приют, для дефективных...
Случилось это уже после революции. К этому времени Сивер Долгорукий успел навеки потерять отца, мать и сестру. Отец умер, а мать и сестра уехали неизвестно куда, забыв о нем, - может быть, в горячке, а может быть, и намеренно. Долгорукий пошел по дефективным приютам, из каждого вылетал за воровство, в некоторых как будто остепенялся, но, не выдержав и проворовавшись, шел дальше. Побывал в лавре и в конце концов каким-то образом попал в Шкиду. Сюда пришел он с репутацией "безнадежного", но Викниксор принял его, так как не считал, что можно говорить о безнадежности парня, которому только-только исполнилось пятнадцать лет. Впрочем, возраст Долгорукого всегда и для всех оставался загадкой. Говорил он, что ему пятнадцать лет, а по виду казалось не меньше восемнадцати. Проверить же было невозможно - метрики Долгорукого были утеряны, так что весьма вероятно, что в летах он привирал, - может быть, для того, чтобы оттянуть срок подсудности. Во всяком случае, он пришел с очень плохой славой, сразу же в Шкиде начал бузить, воровать, а тут подвернулось "безвластие", и он полностью показал свою натуру.

* * *

Гужбан был в сламе с Цыганом. Цыган, сам будучи парнем развитым, любил дружить с ребятами младших классов, и притом очень часто с отъявленными бузотерами. Может быть, рассчитывал уберечь их от окончательной порчи, хотя и сам он в моральном отношении не был особенно устойчив. Гужбан был хитрым и в то же время сильным. Только перед ним стушевывался Цыган. Долгорукий сумел подчинить его своей воле.
Однажды после уроков Гужбан зашел в четвертое отделение и позвал Цыгана:
- Идем, мне надо с тобой поговорить.
Цыган встал и вышел из класса. Они прошли в верхний зал и уселись на подоконник.
- В чем дело? - спросил Цыган.
Гужбан осмотрелся вокруг и, прищелкнув языком, таинственно пробасил:
- Дело... Заработать можно.
- На чем?
Гужбан еще раз предусмотрительно оглянулся.
- Кофе... - зашептал он. - Голый барин бачил... Пеповский кофе... на дворе. Там мешок стоит. Голый с Козлом дырку проколупали, фунта два в карманах унесли и чухонке за двадцать лимонов боданули... Слыхал?
- Слыхал... Ну так что же?
Гужбан нагнулся к самому уху Громоносцева.
- Кофе-то, он - дорогой...
- Ну так что ж? - повторил Цыган.
- В мешке небось на целый миллиард его!..
Цыган вздрогнул, потом побледнел.
- Понимаю, - прошептал он. - Но я не хочу, честное слово, Гужбан, я этого больше не хочу...
- Дурак. Счастье в рожу прет, а он - "не хочу".
- Засыплемся ведь...
- Ни псула. В том-то и дело, что обделаем так, что и следа не оставим. Уж поверь.
Цыган стоял, облокотившись на подоконник, кусая губы и бегая взором по полу.
- Когда же? - спросил он.
- Ночью. Тут на арапа нельзя взять, надо с хитростью.
Цыган уже согласился, а согласившись, вошел в азарт.
- Кто да кто? - проговорил он. - Вдвоем неловко, надо шайкой. Голый и Козел уже в курсе, я думаю - их взять в сламу.
- Идет.
Сламщики отыскали Старолинского и первоклассника Козла. Объяснив без обиняков сущность дела, они сразу же встретили согласие.
Только Голый барин слегка сопротивлялся, как до этого сопротивлялся Цыган, но и он, по своему безволию, уже через полминуты вошел в шайку.
Товарищи тут же распределили роли. Цыган и Гужбан делают дело, другие два - зекают.
План похищения кофе разработали подробно, над этим долго размышляли в разрушенном сарае на заднем дворе.

* * *

В большой школьной спальне было тихо. Изредка поскрипывала дверца электрического вентилятора да храпели воспитанники, каждый по-своему - кто с присвистом, кто хрипло, кто нежно и ровно. Угольная лампочка, застыв, не мигала...
За стеной, в квартире Эланлюм, саксонские куранты пробили два часа. В тот же момент в разных углах спальни четыре головы приподнялись над подушками и прислушались. Остальные ребята лежали не двигаясь и храпели, как прежде. Тогда четыре человека, неслышно спрыгнув на пол, крадучись пробрались к дверям и вышли в коридор.
- Вниз, - шепнул Гужбан.
Сошли по парадной лестнице вниз, к запасному выходу из швейцарской. Но двери, обычно закрываемые лишь на засов, были теперь заперты на ключ.
- Чертова бабушка! - выругался Цыган.
- Ни хрена, - ответил Гужбан. - Хряем наверх, через выходную дверь.
- А ключ?
Гужбан не задумывался.
- Хряемте наверх. Подкупим дежурного и баста... Когда придем, говорите, что в уборную шли, завернули покурить.
Но хитрости не потребовалось. На кухне горел свет, тараканы бегали по выложенным кафелем стенам, и мерно тикали часы. Дежурный Воробей сидел у стола, положив голову на руки. Гужбан один прошел на кухню и, подойдя на цыпочках к Воробью, заглянул ему в лицо... Воробей спал. Гужбан тихо открыл ящик стола и, вынув большой, надетый на проволочное кольцо ключ, так же осторожно закрыл ящик и вышел из кухни...
Осталось открыть выходную дверь. Это было нетрудно. Четыре парня спустились по лестнице во двор.
Ночь была жаркая. Пахло гнилым деревом и землей. В шкидских окнах было темно. Лишь наверху в мансарде, где жил Алникпоп, теплилась мигающим огоньком керосиновая горелка. Где-то на улице проехала извозчичья пролетка, гулко отщелкали подковы по мостовой, и снова замерла ночь.
- Тссс... - прошипел Гужбан, и видно было, как в темноте блеснули стиснутые белые зубы.
Крадучись по стене, прошли к дверям, ведущим в магазин ПЕПО . У железных дверей стоял, как ненужная вещь, мешок. Цыган нагнулся и прочел при свете фонаря:
- "Бритиш... ост-инд-кофе". Кофе! - чуть не закричал он. - И верно - кофе, елки-палки!
- Тише ты, цыганская морда! ~ прошипел Долгорукий. - Живо! Барин, Козел, на стрему!.. Голый на забор, Козел к лестнице!
Сам он схватил мешок с одного конца. Цыган впился пальцами в другой. С тяжелой пятипудовой ношей они побежали к забору.
За забором находился завод огнетушителей, отделяемый от улицы полуразрушенным одноэтажным зданием, бывшим когда-то заводским складом.
- Лезь на забор! - приказал Цыгану Гужбан. - И ты, Голый!
Громоносцев и Старолинский взобрались на невысокий деревянный забор, утыканный острыми гвоздями. Держаться на этих гвоздях было нелегко. Гужбан напряг мускулы и, подняв мешок, подал его товарищам.
- Держите, затыки, - прохрипел он. - Осторожно!..
Потом залез сам на забор и, прислушавшись, скомандовал:
- Бросай!
Тяжелая туша мешка ударилась о груду угольного щебня. За мешком спрыгнуло на землю три человека. Они минуту сидели молча, ощупывая продранные штаны, потом схватили мешок и поволокли его в развалины склада. Там зарыли мешок, засыпали щебнем и с теми же предосторожностями отправились в обратный путь.
Воробей все еще крепко спал, поэтому положить ключ в ящик стола было делом мгновения. Не замеченные никем, прошли в спальню, разделись и заснули.
Продать кофе взялся Гужбан, имевший на воле связь со скупщиками краденого.

* * *

- Пейте, товарищи, пейте, растыки грешные!
Пили, плясали, пели...
Трещали половицы, трещали головы, в ушах трещало, шабашом кружило в глазах.
- Пейте! - кричал Гужбан. - Пейте, браточки!..
Сидел Гужбан на березовом полене, суковатом, с обтертой корой. Цыган развалился на полу в позе загулявшего в волжских просторах Стеньки Разина. Тут же были Козел, Барин, Купец, Бессовестный, Кальмот, Курочка и два юнкомца - два юнкомца, поддавшиеся искушению, подкупленные юнкомцы - Пантелеев и Янкель.
Справляли успех дела.
Гужбан загнал кофе за восемьсот лимонов, а восемьсот лимонов и в те дни были суммой немалой, тем более в Шкиде, сидевшей на хлебе - фунтовом пайке, на пшенке и тюленьем жире.
Деньги поделили не поровну. Гужбан взял триста лимонов, Цыган двести, а Голому и Козлу по полтораста отмерили. А в честь успеха дела задали кутеж, кутеж, по шкидским масштабам, необыкновенный.
Дело не раскрылось совсем. В школе о нем не узнали. Пеповцы решили, должно быть, что кофе украли налетчики с воли, а заглянуть наверх не додумались.
А шайка, заполучив большие деньги, не зная, куда их деть, кутила...
- Пейте, задрыги!
Ящики пива на полу, четверть самогона на столе, сделанном из поленьев, колбаса, конфеты, бисквиты, шоколад...
В комнате ломаного флигеля, в комнате, заложенной дровами, - кутеж...
- Пей!
Многие пили впервые...
Пили и блевали тут же у поленницы - рядом с шоколадом и бисквитами "Альберт"...
- Спой, голубчик, - обнимал Гужбан Бессовестного, - Володька, черт, спой, прошу тебя... Песен хочу!
Пел Бессовестный голосом мягким и красивым:

Позарастали стежки-дорожки,
Где проходили милого ножки,
Позарастали мохом-травою,
Где мы гуляли, милый, с тобою.

Янкель и Пантелеев - в углу. Сидели тихо, не шевелясь. Хмель расползался по телу, сердце стучало от хмеля. От хмеля ли только? От стыда стучало сердце и ныло.
"Юнком, коммунары... Продались... Эх, жисть-же-стянка!.."
Выпив же самогона, повеселели. Стыд прошел, хмель же не проходил... Пели, обнявшись, деланным басом Пантелеев и природным тенором Янкель:

На пятнадцать лимонов устрою дебош,
Эй, Гужбан, пива даешь!

Купец, надрызгавшись, валялся на полу, сгребал Старолинского, щекотал.
- Голенький, дай лимончик.
Давал ему Барин лимончики. Жалко, что ли, когда их в кармане сто штук!..
Звенели от пляски остатки оконных стекол, и текло пиво, смешиваясь с блевотиной, под поленницу березовую.

Идет мой милый с города пьяный,
Стук-стук в окошко, я, твой коханый.
С кровати встала, дверь отворила,
Поцеловала, спать положила

Пел Бессовестный, обнимал Бессовестного Гужбан - сын артиста, - смеялся и плакал.
- Володька... Пой! Пой, растыка! Талант сжигаешь... Хо-хо-аааа!..
Потом обнимал Цыгана, целовал, шептал:
- Морда цыганская, дружище!.. У меня отец и мать сволочи, один ты друг. А я съехал, скатился к чертям...
Пили, пели, плясали...
Потом всей компанией, босой, рваной и пьяной, пошли гулять... По улице шли - смеялись, кричали, ругались, а Бессовестный шел наклонив голову и по просьбе Гужбана пел:
- Не ходи, милый, с городу пьяный,
Тебя зачалит любой легавый.
- Милая Дуся, я не боюся,
Если зачалят, я откуплюся.
У Калинкина моста стоял автомобиль, дрянненький фордовский автомобиль, тонконогий, похожий на барского мальчика, короткоштанного, голоколенного.
- Мотор! - закричал Гужбан. - Мотор! В жисть не ездил на моторе.
- Сколько до Невского? - обратился он к шоферу.
Шофер - латыш или немец - поглядел с удивлением и ужасом на босых, лохматых парней и крикнул:
- Пошел потальше, хуликан!..
- Сколько? - рассвирепев, прокричал Гужбан, выхватывая из кармана пачку лимонов.
Шофер торопливо осмотрелся по сторонам, открыл дверцу автомобиля.
- Сатись... Пятьдесят лимоноф...
- Лезь, шпана! - закричал не задумываясь Гужбан.
Полезли босые в кожаную коляску автомобиля фор-довского. Уселись. Ехали недолго, по Фонтанке. На Невском шофер дверцу отворил:
- Фылезай.
Вылезли, бродили по Невскому...
Ели мороженое с безвкусными вафлями (на вафлях надписи - "Коля", "Валя", "Дуня"), ели яблоки, курили "Трехсотый "Зефир" и ругались с прохожими.
Потом пошли оравой в кино. Фильм страшный - "Таинственная рука, или Кровавое кольцо" с ПирльУайт в главной роли.
Смотрели, лузгали семечки, сосали ириски и отрыга-ли выпитым за день самогоном и пивом.
Домой в школу возвращались поздно, за полночь... Заспанный Мефтахудын открывал ворота, ругался:
- Сволочи, секим башка... Дождетесь Виктыр Нико-лаича.
Ночной воспитатель записал в "Летопись":
"Старолинский, Офенбах, Козлов, Бессовестин, Пантелеев, Черных и Курочкин поздно возвратились с прогулки в школу, а воспитанники Долгорукий и Громоносцев не явились совсем".
Гужбан и Цыган в школе не ночевали, они ночевали на Лиговке...

* * *

Янкель и Пантелеев стояли опустив головы, не смотрели в глаза. Цекисты, сгрудившись у стола, дышали ровно и впивались взорами в обвиняемых...
Рассуждали:
- Сами признались. Снисхождение требуется.
- Факт. Порицание вынесем, без огласки.
И в сторону двух:
- Смотрите!..
Янкель и Ленька взглянули в глаза Японцу.
- Япошка!.. Честное слово... Сволочи мы!..

* * *

У Гужбана деньги вышли скоро... Казалось только, что трудно истратить восемьсот миллионов, а поглядишь, в день прокутил половину, там еще - и ша! - садись на колун. А сидеть на колуне - с махрой, с фунтяшником хлеба - после шоколада, кино, ветчины вестфальской и автомобиля - дело нелегкое.
Гужбан задумался о новом. Новое скоро придумал и осуществил.
Темной ночью эта же компания взломала склад ПЕПО, что помещался на шкидском же дворе. Сломали филенки дверные, пролезли, вынесли ящик папирос "Осман", филенки забили.
Снова кутили.
На полу, в коридорах, классах и спальнях школы - всюду валялись окурки с золотым ободком, "Осман" курила вся школа, и на колуне никто не сидел: щедрым себя показал Гужбан с миллиарда.
Случилось еще - ушли в отпуск лучшие халдеи - Косталмед и Алникпоп. Эланлюм растерялась совсем, уже не могла вести управление, сдерживать дисциплиной Содом и Гоморру...
Пошло безудержное воровство. Крали полотенца, одеяла, ботинки.
Юнком пытался бороться, но при первой же попытке подручные Гужбана избили Финкельштейна и пригрозили Пантелееву и Янкелю рассказать всей Шкиде про кофе и Пирль Уайт.
Как-то пришел к Пантелееву Голый барин. Дружен был он с Пантелеевым, любил его и говорил по-человечески.
- Боюсь я, Ленька, - сказал он. - Наши налет на "Скороход" готовят, надо сторожа убить... Ей-богу... Мне убивать...
Бледнел гимназистик Голенький, рассказывая.
- Мне. Да я... После придет в столовую Викниксор да скажет: "Кто убил?" - так я бы не вытерпел, истерика бы со мной случилась, закричал бы...
Голый плакал грязными слезами, морщил лицо, как котенок...
- Ладно, - утешал Пантелеев, - не пропал ты еще... Вылезешь...
А раз сказал:
- Записывайся в Юнком.
Удивился Голый, не поверил.
- А разве примут?
- Попробуем.
Свел Ленька Барина на юнкомское собрание, сказал:
- Вот, Старолинский хочет записаться в Юнком. Правда, он набузил тут, но раскаивается, и, кроме того, у нас не комсомол, организация своя, дефективная, и требования свои.
Приняли в кандидаты. Стаж кандидатский назначили приличный и обязали порвать с Гужбаном.
Но Гужбан не остыл. Сделав дело, он принимался за другое. Покончив с ПЕПО, вывез стекла из аптекарского магазина, срезал в школьных уборных фановые свинцовые трубы. Однажды ночью пропали в Шкиде все лампочки электрические - осрамовские, светлановские и ди-визорные - длинные, как снаряды трехдюймового орудия.
Зараза распространялась по всей Шкиде. Рынок Покровский, уличные торговки беспатентные трепетали от дерзких мальчишеских налетов.
Это в те дни пела обводненская шпана песню:

С Достоевского ухрял
И по лавочкам шманал...
На Английском у Покровки
Стоят бабы, две торговки,
И ругают напропад
Достоевских всех ребят,
С Достоевской подлеца -
Ламца-дрица а-ца-ца...

Это в те дни школа, сделав, казалось, громадный путь, отступила назад...

ПЕРВЫЙ ВЫПУСК
В ветреную ночь. - Без плацкарты и сна. - В Питере. - Эланлюм докладывает. - У прикрытого абажура. - Остракизм. - Нерадостный выпуск. - Снова колеса тарахтят.

Волком выла за окном ветреная ночь, тарахтели на скрепах колеса, слабо над дверью мигала свеча в фонаре. Рядом в соседнем купе - за стеной лишь - кто-то без умолку пел:

Выла вьюга, выла, выла,
Не было огня-а-а,
Когда мать роди-ила
Бедново миня...

Пел без умолку, долго и нудно; и поздно, лишь когда в Твери стояли - паровоз пить ушел, - смолк: заснул, должно быть... За окном завывала на все голоса ветреная ночь, а в купе храпели - студент с завернутыми в обмотки ногами, дама в потрепанном трауре и уфимский татарин с женой. Храпели все, а татарин вдобавок присвистывал носом и во сне вздыхал.
Викниксору спать не хотелось. Днем он немного поспал, а сейчас сидел не двигаясь в углу, в полумраке, и, прикрывшись от фонарных лучей, думал...
Мысли ползли неровные, бессвязные, тянулись туда, в ту сторону, куда вертелись колеса вагонов, - к Питеру, к Шкиде.
За месяц съезда еще больше полюбил Викниксор Шкиду, понял, что Шкида - его дитя, за которым он хочет и любит ходить. Что-то там? Хорошо ли все, не случилось ли чего? Знает Викниксор, что все может случиться: Шкида - ребенокурод, положиться на него трудно. А сейчас и момент опасный выдался: много "необделанных", новых дефективников пришло перед самым Викниксоровым отъездом...
- Что-то там?..
Думал Викниксор... А потом задремал. Снились - Минин на Красной площади, "Летопись", Эланлюм, ребята в школьной столовой за чаем, вывеска на Мясницкой - "Главчай", докладчик бритый, с усами вниз, на съезде соцвоса и Шкида опять - Японец с гербом-подсолнухом в руках, Юнком...
Потом смешалось все. Вывеска на Мясницкой попала в "Летопись", "Летописью" размахивал бритый докладчик соцвоса, в школьную столовую вошел каменный Минин... Заснул Викниксор.
Разбудил студент:
- Вставайте, товарищ... Питер.
Вставать не хотелось. Зевая, спустил ноги, поднял свалившееся на пол пальто...
Когда вышел на площадь, - радость забилась в груди. Теплым, родным показалось все - питерские извозчики, газетчики, носильщики. И даже Александр III с "венцом посмертного бесславья" показался красавцем.
Над Петроградом встало утро.
Было не жарко. Викниксор хотел сесть в трамвай, но трамвай долго не шел, и он решил идти пешком. Снял пальто и пошел по Лиговке, по Обводному к школе. Пуще прежнего беспокоил вопрос: что-то там?
На Обводном, у электрической станции, катали возили по сходням на баржу тачки с углем. Викниксор постоял, посмотрел, как черный уголь, падая в железное брюхо баржи, сверкал хрустальными осколками, посмотрел на воду, блестевшую накипью нефти, потом вспомнил - что-то там? - и зашагал быстрее.
Солнце упрямо лезло вверх, было уже жарко, золотая сковородка стояла теперь у Ново-Девичьего монастыря.

* * *

Эланлюм сидела, Викниксор стоял, хмурился, слушал. В глазах его уже не было улыбки.
- Ах, Виктор Николаевич, я из сил выбилась, я ничего не могла сделать, я устала...
Викниксор стоял, облокотившись на шифоньерку. Молчал. Слушал. Эланлюм рассказывала:
- Этот Долгорукий... Он неисправим, он рецидивист, он страшный...
Викниксор молчал. В глазах его улыбка становилась растерянной, грустной, почти отчаянной.
Долго потом сидел у себя в кабинете за массивным столом и, прикрыв абажур, думал.
"...Долгорукий безнадежен?.. Не может быть, что в пятнадцать лет мальчик безнадежен... Что-то не использовано, какое-то средство забыто..."
Открыл ящик стола, вынул папку коричневую с надписью: "Характеристики вков".
Отыскал и отложил одну.
...Сивер Долгорукий... Вор. Воровал в приюте для детей артистов, воровал у товарищей... Детдом .э 18... Воровал... Детскосельская гимназия. Воровал, выгнан... Учился плохо... Институт для дефективных подростков... Воровство, побег... Лавра...
А все-таки что-то еще не использовано. Что же?!
И вот нашел, вспомнил забытое. Трудовое воспитание!
Труд, физический труд... Он в мастерских и цехах фабричных, у домны, у плуга, у трактора "Фордзон". Он - лучший воспитатель на земле, он сможет сделать то, чего не смогли сделать люди с книгами...
К нему решил обратиться Викниксор за помощью, когда дело казалось уже безнадежным.
В тот же день, усталый, метался он из губоно в земотдел, из земотдела в профобр. Доказывал, убеждал, а убедив, возвращался в Шкиду и, поднимаясь по лестнице, напевал:

Путь наш длинен и суров,
Много предстоит трудов,
Чтобы выйти в люди.

За вечерним чаем Викниксор, хмурясь, вошел в столовую.
- Здравствуйте.
- Здрасти, Виктор Николаевич, - ответили глухим хором.
Сидели, ждали. Знали, что Викниксор что-нибудь скажет, а если скажет, то нерадостное что-нибудь.
Молчали. Дули в кружки горячего чая, жевали хлеб. Маркс - портрет над столом волынян - впивался взором в мрачные зрачки Федора Достоевского. Ребята смотрели на Викниксора. Викниксор молчал. Пар туманом плыл над столами...
Наконец Викниксор сказал:
- Сегодня - общее собрание.
Кто-то вздохнул, кто-то спросил:
- Когда?
- Сейчас же... После чая.
Кончили чай, отделенные дежурные убрали посуду, смели хлебные крошки с обитых черной клеенкой столов. Викниксор поднялся, постучал пальцем по виску и заговорил, растягивая слова, временами повышая голос, временами опуская его до шепота:
- Ребята! Вы знаете, о чем я буду говорить, о чем я должен говорить, но чего не скажу. Вы знаете: за мое отсутствие в школе произошли вещи, никогда раньше не имевшие случая... Все, что случилось, зафиксировано в "Летописи"... Школа превратилась в притон воришек, в сборище опасного в социальном отношении элемента... Это только кажется, но это не так. Я верю, что школа осталась той же, подавляющее большинство вас изменилось к худшему лишь постольку, поскольку отошло от уровня... Но это пустяки. Это можно исправить. Виною всему группа...
Викниксор посмотрел в сторону Долгорукого. За Викниксором все взоры обратились в ту же сторону. Гужбан съежился и опустил глаза.
- ... Группа, - повторил Викниксор, - группа негодяев, рецидивистов, атаманов... Такими я считаю...
Все насторожились. Создалась тишина, мрачная, тяжелая тишина.
- ...Долгорукого, Громоносцева, Бессовестина. Их я считаю в условиях нашей школы неисправимыми. Единственное, что я мог для них придумать, это трудовое воспитание. Они переводятся в Сельскохозяйственный техникум, в Петергофский уезд. Я надеюсь, что там, в мирной обстановке сельского хозяйства, в постоянном физическом труде, они исправятся. Я надеюсь...
Слова Викниксора прервали дикие грудные всхлипы, крикливые стоны. Показалось, что ветер завыл в трубе и, хлопая вьюшками, рвется наружу...
Это рыдал Цыган. Рыдал, уткнувшись лицом в сложенные руки, дергал плечами. Рыдал первый раз в Шкиде. Потом закричал:
- Не хочу! Не хочу в сельский техникум... Учиться хочу... на профессора. На математический факультет хочу. А свиней пасти не желаю...
И снова рыдал, дергал плечами... Потом притих.
Викниксор подождал немного, прошелся из конца в конец столовой и продолжал:
- Громоносцев хочет учиться, но учиться он не может. Человек этот морально слаб. Из него выйдет негодяй, а образованный негодяй во сто раз хуже необразованного. Если труд его исправит, - он сможет вернуться к книгам. Поэтому, повторяю, лучшего выхода я не вижу. Дальше... Остальные должны быть наказаны, и за них мы возьмемся своими силами. Вы должны сами выявить из своей среды воров. Для этой цели мы прибегнем - к остракизму...
Загудела столовая, зашумела, как лес осеннею ночью... Кто-то закричал:
- Долой!
Кто-то зашикал и криком же ответил:
- Правильно! Даешь остракизм!
Викниксор, любивший оригинальное, залез в глубокую древность, вытащил оттуда остракизм и сказал: "Шкидцы, вот вам мера социальной защиты, вот средство от воров, патент на которое я, к сожалению, взять не могу, так как он уже взят две с половиной тысячи лет тому назад в Афинах..."

* * *

Дежурный воспитатель Амебка нарезал шестьдесят листков бумаги и роздал их по столам.
- Каждый должен написать три фамилии, - сказал Викниксор, - фамилии тех, кого он считает наиболее опасными. Получивший более пяти листков переводится из школы в другое заведение, больше трех - получает пятый разряд и букву "В" (вор), получивший более одного листка переводится разрядом ниже того, в котором находится в настоящий момент. Пишите, но - смотрите, будьте справедливы, не сводите счетов с недругами, не вымещайте злобу на невиновных... Пишите!..
Столовая снова загудела и тотчас же погрузилась в молчание. Медленно заходили карандаши по бумаге, заскрипел графит... Сидели, обдумывали, прятали, прикрывали рукой листки...
Написав, каждый сворачивал листок в трубочку и отдавал дежурному. Дежурные относили бумажные "остраконы" к воспитательскому столу и складывали их в припасенный для этой цели ящик. Наконец, когда в ящике скопилось ровно шестьдесят листков, Викниксор встал и заявил:
- Приступим к выяснению результатов. Выберите контролеров.
Контролерами избрали Курочку, Японца, Кобчика и Мамочку. Японец притащил из класса лист писчей бумаги и чернила и уселся рядом с Викниксором для подсчета голосов. Тогда Викниксор вытащил из ящика первый листок...
Снова тишина, жуткая и тяжелая.
Викниксор развернул листочек и прочел:
- "Громоносцев, Долгорукий, Устинович".
Развернул второй листок.
- "Долгорукий, Громоносцев, Федулов".
Развернул третий.
- "Долгорукий, Козлов, Петров".
Четвертую записку столовая встретила жутким смехом:
- "Боюсь писать - побьют".
Около двадцати листков оказались незаполненными, - вероятно, по той же причине.
Кончив чтение записок, Викниксор совместно с контролерами занялся подсчетом голосов. Результаты оказались такими: Долгорукий - тридцать шесть, Громоносцев - тридцать, Козлов - двадцать шесть, Устинович - тринадцать, Бессовестин - семь... Старолинский получил три голоса. Купец - два. Янкель и Пантелеев - по одному.
Викниксор сообщил:
- В сельскохозяйственный техникум переводятся не три человека, а четыре. А именно - Долгорукий, Бессовестин, Громоносцев и Устинович. Козлов, как не подходящий по знаниям к техникуму, переводится на Тарасов или на Мытненку...
Козлов заплакал. "Тарасов" и "Мытненка" были распределители, откуда прямая дорога вела в лавру.
- Общее собрание закрыто, - объявил Викниксор.
Ребята поплелись из столовой.
Когда все вышли, за столом остался один Цыган. Он сидел, уткнувшись лицом в сложенные руки, и всхлипывал.

* * *

Через несколько дней состоялся "первый выпуск". Он прошел без помпы. За обедом Викниксор смягченным тоном сказал напутственную речь выпускникам. Все смирились с перспективой ухода из школы: Долгорукий - по привычке скитаться с места на место, Устинович - по врожденному хладнокровию, а Бессовестин был даже немного рад переводу в Сельскохозяйственный техникум, так как любил крестьянскую жизнь. Лишь один Громоносцев до конца оставался хмур, ни с кем не разговаривал, и часто слышали, как он по ночам плакал...
После обеда выпускники, распрощавшись с товарищами и халдеями, отправились на Балтийский вокзал, к пятичасовому поезду на Нарву. Провожали их Янкель, Пантелеев, Японец и Дзе.
Шли по Петергофскому, потом свернули на Обводный. Выпускники, одетые в полученное из губоно "выпускное" - суконные пальто, брюки и гимнастерки, - несли на плечах мешки с бельем и прочим небогатым имуществом.
Громоносцев, окруженный товарищами по классу, шел позади.
- Что, Коля, неохота уходить? - спросил Янкель.
Цыган минуту молчал.
- Убегу! - воскликнул он вдруг глухим голосом. - Честное слово, убегу... Не могу.
- Полно, Цыганок, - ласково проговорил Японец. - Обживешься. Пиши чаще, и мы тебе будем писать. Конечно, уходить не хочется, все-таки три года пробыли вместе, но...
Дальше Японец не мог говорить - что-то застряло в горле.
Каждый старался утешить Цыгана, как мог.
На вокзале выпускников ожидал вернувшийся недавно из отпуска Косталмед. Он усадил их в вагон, вручил билеты и, простившись, ушел в школу.
Провожающие до звонка оставались в вагоне с выпускниками. Когда на перроне прозвенел второй звонок, товарищи переобнимались и перецеловались друг с другом. Громоносцев опять заплакал. Заплакали и Японец с Пантелеевым.
- Счастливо! - крикнул Янкель, выходя из вагона. - Пишите!..
- Будьте счастливы! - повторили другие.
Поезд тронулся. Изгнанники сидели молча. Говорить было не о чем, вспоминать о прошлом было страшно и больно, нового еще не было.
В купе было душно, пахло стеариновым нагаром и нафталином. Тарахтели на скрепах колеса, в окне плыли березы, и казалось, что не березы, а люди бежали, молодые резвые девушки в белых кружевных платьях.

РАСКОЛ В ЦЕКА
Киномечты. - Принципиальный вопрос. - Курительный конфликт. - "День". - Быть или не быть. - Раскол в Цека. - Борьба за массы. - Перемирие.

Уже час ночи. Утомившиеся за день шкидцы спят крепким и здоровым сном. В спальне тихо. Слышно только ровное дыхание спящих. В раскрытые окна врывается ночной ветерок и освежает комнату.
Все спят, только Ленька Пантелеев и Янкель, мечтательно уставившись в окно, шепотом разговаривают. Сламщикам не спится. Их кровати стоят как раз у окна, и прохладный воздух освежает и бодрит разгоряченные тела.
- Ну и погодка, - вздыхает Янкель.
- Да, погодка что надо, - отвечает Пантелеев.
Янкель минуту молчит и чешет голову, потом вдруг неожиданно говорит:
- Эх, Ленька! Сказать тебе? Задумал я одну штуку!..
- Какую?
- Ты только не смейся, тогда скажу.
- Чего же смеяться, - возмущается Пантелеев. - Что же мы - газве не сламщики с тобой?
- Правда, - говорит Гришка. - Мы с тобой вроде как братья.
- Конечно, бгатья. Ну?
- Что ну?
- Какую штуку?
- Есть у меня, понимаешь, мечта одна, - тихо говорит Янкель, умиленно глядя на кусочек неба, виднеющийся из-за переплета окна. - Хочу я, брат, киноартистом сделаться.
Пантелеев вздрагивает и быстро поднимает голову над подушкой.
- И ты?
- Что и ты?
- И ты об этом мечтаешь?
- А разве и ты? - изумился Янкель, и Пантелеев смущенно признается:
- И я. Только я хочу режиссером быть. Артист из меня не получится. Я в Мензелинске пробовал... Дикция у меня неподходящая.
- А у меня какая? Подходящая? - интересуется Гришка, имеющий довольно смутное представление о том, что такое дикция и с чем ее кушают.
- У тебя - хорошая, - говорит Пантелеев. - Ты все буквы подряд произносишь. А я картавлю...
Даже в темноте видно, как покраснел Ленька. Янкелю делается жалко сламщика.
- Ничего, - говорит он, утешая друга, и, помолчав, великодушно добавляет: - Зато я рисовать не могу. Я - дальтоник.
Это почище дикции. Пантелеев сражен. Минуту он молчит и соображает, потом спрашивает:
- Руки трясутся?
- Нет, руки не трясутся, а я в красках плохо разбираюсь. Не отличаю, где красная, где зеленая. А вообще, ты знаешь, это здорово, что у нас одна мечта с тобой.
- Еще бы, - соглашается Пантелеев. - Вдвоем легче будет. Ведь я, ты знаешь, давно уже думал: как выйду из Шкиды, - так сразу в Одессу на кинофабрику. Попрошусь хоть в ученики и буду учиться на режиссера.
- А меня возьмешь?
- Куда?
- В Одессу.
- Чудила. Я тебя не только в Одессу, я тебя на главную роль возьму.
- А какие ты фильмы ставить будешь?
- Ну, это мы подумаем еще. Революционные, конечно...
- Вроде "Красных дьяволят"?
- Хе! Получше еще даже.
Янкель уже загорелся.
- А ты знаешь, ведь это не так сложно все. Выйдем из Шкиды, получим выпускное и - айда на юг. Эх, даже подумать приятно!.. Солнце... пальмы там всякие... виноград... Черное море... Шиково заживем, Ленька, а?
У Янкеля, за всю жизнь не выезжавшего из Питера дальше Лигова и Петергофа, представление о юге самое радужное. Умудренный жизненным опытом Ленька несколько охлаждает его пыл.
- А деньги? - спрашивает он, иронически усмехаясь.
- Какие деньги?
- Как какие? А на что жить будем? Да и на дорогу... Ведь зайцами небось не поедем.
- А что? Разве трудно?
- Нет, с меня хватит, - говорит мрачным голосом Ленька.
Янкель задумывается, сраженный вескими аргументами сламщика. Он пристально смотрит в окно, за которым синеет ночное питерское небо, и вдруг радостно вскрикивает:
- Эврика!
- Ну?
- Деньги надо копить.
- Спасибо! Весьма вам благодарен. Очень остроумная идея.
- А что? Конечно, остроумная. Начнем копить сейчас же, с этой минуты. Глядишь, к выходу и накопим изрядную сумму.
Янкель приподнимается, стаскивает с табуретки свои штаны и деловито роется в карманах. Потом извлекает оттуда две бумажки и показывает сламщику.
- Вот. От слов перехожу к делу. Вношу первый вклад. У меня два лимона есть. Если и у тебя есть, - давай в общую кассу.
Пантелеев вносит в общую кассу три миллиона.
- Начало положено, - торжественно заявляет Янкель, засовывая пять миллионов рублей в обшарпанный спичечный коробок.
Для пущей торжественности сламщики закрепляют свой союз крепким рукопожатием.
И долго еще шелестят в тишине приглушенные голоса, долго не могут заснуть сламщики и все говорят, строят планы и мечтают. Изредка в их речь врывается лай собаки, свист милиционера или пьяный шальной выкрик забулдыги, которого хмель завел в не известные ему края.

* * *

Все чаще и чаще замечали шкидцы, как уединяются и шепчутся между собой сламщики Янкель и Пантелеев. Сядут в углу в стороне от всех и долго о чем-то говорят, горячо спорят. Сперва не обращали внимания. Ведь сламщики все-таки, мало ли у людей общих дел. Но дальше стало хуже - парочка совсем одичала, отдалилась от коллектива, и дошло до того, что ни тот ни другой не являлись на заседание Цека.
В Цека было всего пять человек, и отсутствие почти половины цекистов, конечно, было замечено. Ребята возмутились и сделали сламщикам выговор, но те и к этому отнеслись совершенно равнодушно.
Все больше и больше отходили Янкель и Пантелеев от Юнкома. "Идея" захватила целиком обоих. Уже не раз Япончик напоминал Янкелю:
- Пора бы "Юнком" выпускать. Две недели газета не выходит. На собрании взгреют.
Но Янкель выслушивал его рассеянно. Говорил, глядя куда-то в сторону:
- Ладно, сделаем как-нибудь.
Оба сламщика стали необычайно рассеянны и сварливы. Уже давно оба перестали ходить на занятия Юнкома, и по-прежнему их головы были заняты только одним: набрать денег к выходу, уехать на юг, на кинофабрику.
Вечерами сидели в уголке и мечтали.
А в Юнкоме тем временем росло недовольство, глухое, но грозное.
- Что же это? Долго будет так продолжаться?
- Работу подрывают.
- Недисциплинированные члены!
- А еще в Цека забрались!
Ячейка волновалась.
Однажды на общем собрании юнкомцев обсуждался вопрос о новых членах. Среди вновь вступавших было много недозревших, которым необходимо было присмотреться, прежде чем самим работать в Юнкоме. При обсуждении кандидатур большинство Юнкома высказалось в этом духе. Другая же сторона - Янкель, Пантелеев и примкнувший к ним Джапаридзе - яростно отстаивала противоположную линию.
- Вы неправы, товарищи, - горячился Гришка. - Вы неправы. Наша организация сама по себе несовершенна и не узаконена. Мы еще сами незрелые.
- Как сказать. Может быть, Черных о себе говорит, - ядовито вставил Японец.
- Нет. Я не только о себе говорю, а говорю о всех. Мы незрелы, но все же развиты более остальных, и наша прямая задача - как можно больше вовлекать новых членов, пусть даже малоподготовленных, но желающих работать. И именно здесь, у нас, в организации, они будут шлифоваться.
- Кто же их будет отшлифовывать? - пискнул Финкельштейн ехидно.
Янкеля передернуло.
- Конечно, не Кобчик, социальные взгляды которого в первобытном состоянии, - отпарировал он. - Новых членов будет отшлифовывать среда и общее стремление к одной цели. Пример такой шлифовки у нас уже есть.
- Укажи! - крикнул кто-то из сидевших.
- И укажу, ~ разгорячился Янкель. Потом он обернулся к Пантелееву: - Ленька, расскажи про Старолинского.
Ленька поднялся, шмыгнул носом и проговорил:
- Факт. Старолинский отшлифовался. От долгоруковских похождений до Юнкома путь далекий. Однако вы все знаете, что этот путь он прошел хорошо. Взгляните на Старолинского - вот он сидит. Разве можно теперь поверить, что Старолинский тискал кофе? Нельзя. Старолинский сейчас у нас лучший член. О чем же говорить-то?
Вид смущенного Старолинского на минуту убедил всех в правоте меньшинства. Однако выступившие вслед за тем Еонин и Пыльников с треском разрушили все доводы Янкеля и Пантелеева.
Собрание единодушно постановило:
"Прием членов ограничить. Каждый вступающий вновь должен выдержать месяц испытательного срока, затем месяц кандидатуры с рекомендациями трех членов и наконец месяц учебной подготовки".
Огорченное провалом меньшинство голосовало против, а потом, взобравшись на подоконник, вытащило из карманов папироски и отказалось принимать дальнейшее участие в собрании.
- Это неправильно. Это же обессиливание ячейки, насильственный зажим, - горячился разнервничавшийся Янкель, злобно обкусывая кончик папиросы и сплевывая прямо на улицу. Дзе и Пантелеев поддакивали ему. После этого обсуждался вопрос об Октябрьском спектакле. Когда все высказались, Еонин сделал попытку примирить меньшинство.
- Эй вы, на окне! Как ваше мнение о проведении вечера?
- Мы воздерживаемся от мнений, - буркнул Пантелеев.
- И предпочитаете курить?
- Хотя бы так.
Японец взволновался, потом притворно равнодушно заявил:
- Между прочим, мне кажется, надо обдумать вопрос о курении в Юнкоме. И вообще стоит ли членам нашей организации курить?
- Ишь гусь, - злобно хихикнул Янкель. - Сам не куришь, так под нас подкапываешься. Номер не пройдет. Решайте не решайте, а курить будем.
- Как решим, - протянул Японец.
Дальше Янкель не выдержал и вышел за дверь, за ним последовал и Пантелеев, а Дзе, минуту постояв в нерешительности, погасил о подошву окурок и сел за стол. На повестку дня был поставлен вопрос о курении. Большинством голосов постановили: в помещении Юнкома не курить.

* * *

- Не курить, значит! Ну что ж, ладно, не будем курить в Юнкоме, - посмеивался Пантелеев, читая протокол собрания, вывешенный на стене.
- Это нарочно. В пику нам. Японец свое влияние и силу показать хочет. Предостерегает нас, - бормотал Янкель.
Постановление разъярило обоих. Сламщики настолько разгорелись боевым задором, что даже забыли о своей идее.
- Надо бороться. Пусть они знают, что и мы имеем право говорить. Мы им покажем, что они неправы, - горячился Янкель.
- Правильно, - согласился Пантелеев. - Мы должны говорить. А говорить веско и обдуманно можно только через печатный орган, следовательно...
- Ну?
- Следовательно...
Янкель насторожился.
- Ты хочешь сказать: следовательно, нужно издавать орган, через который мы можем говорить с Юнкомом?
- Да, друг мой, ты прав, - заключил Пантелеев, снисходительно улыбаясь.
Янкель задумался, усиленно почесывая ногтем переносицу, потом попробовал протестовать:
- А "Юнком" как? Ведь и "Юнком" я же издаю. Следовательно...
- Да, опять следовательно... Следовательно, нужно либо бросить его, либо совместить с новым изданием. Да чего ты беспокоишься? Совместишь. А новый орган нам необходим.
- Да, ты прав.
Вечером в углу, в стороне от класса, сидели оба и что-то яростно строчили.
Никто не обращал внимания на притихших сламщиков, но Японец, хорошо знавший характер обоих, уже забеспокоился, чувствуя, что готовится что-то недоброе. Он несколько раз пытался пронюхать, что замышляют оппозиционеры, но ничего не смог выпытать и стал ждать, предварительно уведомив о готовящемся своих сторонников.
- В случае если что особенное, - сразу по коммунистической тактике! С корнем вырвем разлагающий элемент.
- Ясно, - пискнул Финкельштейн.
- Правильно, - поддакнул Пыльников, а потом, сморщившись, нерешительно добавил: - Только жалко, Еончик, ребята дельные.
- Какие бы они ни были, но, если они мешают нам, мы должны их обезвредить, - сурово отрезал Еонин, и его маленькая фигурка дышала такой решимостью, что Пыльников, при всей своей симпатии к парочке бузотеров, не в силах был протестовать.
А утром вышла в свет новая газета - "День". В передовице сообщалось о том, что газета выходит не регулярно, а по мере накопления материала, но что линия газеты будет строго выдержана. В газете каждый может выступать с обсуждением и критикой всех школьных мероприятий.
"Все могут писать и свободно высказываться на страницах нашей газеты. "День" будет следить за всем и все обсуждать", - громко повествовала передовица, а чуть пониже шла статья, содержание коей всколыхнуло весь Юнком. Статья содержала ряд резких выпадов против руководства Юнкома. Собственно, Юнкому был посвящен весь номер, за небольшим исключением, и даже карикатура высмеивала манию секретаря Юнкома писать протоколы. На рисунке был изображен Саша Пыльников, в одной руке держащий папироску, а в другой кипу протоколов и спрашивающий сам себя: "Что вреднее - курение табака или писание протоколов?"
Такой резкий выпад оппозиции возмутил Юнком и особенно Сашу - Бебэ, который чрезвычайно обиделся. Больше всего возмутило ячейку то, что под газетой стояло: "Редактор: Пантелеев, издатель: Черных". Это был открытый вызов.
Еще не было случая, чтобы члены Юнкома выступали против своего коллектива, и вдруг такая неожиданность. Решили созвать расширенный пленум. Ввиду важности вопроса пришлось отменить трудовой субботник. Предстояла горячая схватка.
- Смотрите, ребята, не сдавай! - волновался Японец, когда собрались все выделенные делегаты.
- Мы идем за комсомолом. Мы должны решать по-большевистски. Либо за, либо против - и никаких гвоздей.
Уже пленум был в сборе. Собралось семь человек. Не было только Янкеля и Леньки. За ними послали, и минуту спустя оба они, насупившись, вошли в комнату и сели. Япончик открыл заседание и взял слово.
- Сегодня, товарищи, мы вынуждены были неожиданно для всех созвать совещание, поводом к которому послужил выход газеты "День" - газеты, которую вдруг, без согласования с нами, начали издавать наши же товарищи из Цека. Газета "День" выпущена с явной целью подорвать авторитет Юнкома. Положение создается очень опасное. Мы будем говорить прямо. "День", если не совсем, то наполовину, может разложить нашу организацию, так как, я еще раз говорю, против Юнкома выступают сами юнкомцы - члены Цека. Мы-то, конечно, знаем, что за члены Цека Черных и Пантелеев, мы-то помним их веселые оргии с Долгоруким, но массы этого не знают, и массы будут им верить, так как печать - самое убедительное средство борьбы, а Янкель и Пантелеев, мы должны признаться, самые талантливые шкидские журналисты.
Япончик на минуту остановился, наблюдая за действием своих слов, но тут же увидел безнадежность положения. Лесть его не подействовала. Сламщики, по-видимому, даже и не думали о раскаянии. Оба они сидели и нахально-дерзко оглядывали противников.
Тогда Япончик перешел к делу.
- Ребята, надо ставить вопрос ребром. Либо Черных и Пантелеев должны будут немедленно прекратить издание своей газеты и выпустить очередной номер "Юнкома", в котором публично признают свои ошибки, либо...
- Что - либо? - со зловещим хладнокровием спросил Янкель.
- Либо мы будем принуждены обнародовать прошлое членов Цека, снять их с постов и... если не совсем... то хоть на месяц исключать из Юнкома. Мы должны держать твердую дисциплину.
- Ну и держите себе, братишки! - истерично выкрикнул Янкель. - "День" мы не прекратим, наоборот, мы его сделаем ежедневным. Прощайте.
Дверь хрястнула за сламщиками. И тотчас Юнком поставил вопрос об исключении Янкеля и Пантелеева. Постановление провели и сламщиков исключили. Тут же была выбрана новая редколлегия, которой поручили экстренно выпустить номер "Юнкома" с опровержением. Воробья назначили издателем, Пыльникова - редактором. Едва разошелся пленум и опустел Юнком, новая редколлегия уже взялась готовить номер, и на другой день с грехом пополам "Юнком" вышел.
Две недели республика Шкид жила в лихорадке, наблюдая за борьбой двух течений. На стороне Юнкома был завоеванный ранее авторитет, на стороне сламщиков - техника, умелое направление газеты и симпатии тех ребят, которых Японец и его группа не пускали в Юнком.
Янкель и Пантелеев после выхода нового "Юнкома" развили бешеные темпы. "День" стал ежедневной газетой, а впоследствии к нему прибавился еще и вечерний выпуск.
Новый "Юнком" был слишком медлителен и слаб, чтобы бороться с газетой, вдруг сразу получившей такое распространение и популярность. Дела в ячейке шли все хуже. "День" медленно, но верно вдалбливал шкидцам, что линия Юнкома неправильная, а сам Юнком мог только на митингах парировать удары оппозиции, так как орган их не в силах был поспеть за органом сламщиков. Массы отходили от Юнкома, стали недоверчивы, и только читальня по вечерам помогала Юнкому бороться с Янкелем и Пантелеевым, но и та висела на волоске. Юнкомцам было хорошо известно, что три четверти всех книг в читальне принадлежит оппозиции и что рано или поздно читальню разорят.
И это случилось. Раз вечером в Юнком вошли Янкель и Пантелеев. Был самый разгар читального вечера.
Десятки шкидцев сидели за столами и рассматривали картинки в журналах и книгах. Янкель остановился у двери, а Пантелеев подошел к Японцу и с изысканной корректностью произнес:
- Разрешите взять наши книги?
Японец побледнел.
Он ждал этого давно, но теперь вдруг струсил. Разгром читальни отнимал последнюю возможность привлечь и удержать массы. Однако надо было отдать.
- Берите, - равнодушно бросил он, но Пыльников, стоявший рядом, услышал в голосе Еонина необычайную для него дрожь.
- Берите, - повторил Японец.
Под хихиканье и насмешки над обанкротившимся руководством сламщики отбирали свои книги, но теперь их уже не интересовало падение и гибель Юнкома и брали они свое только потому, что для пополнения своего "южного фонда" решили загнать книги на барахолке.
Воевать сламщикам надоело. Они снова вспомнили свою идею и отвели в газете целую полосу под отдел "Кино", где помещали рецензии о фильмах и портреты известных киноартистов.
Юнком получил передышку и стал выправляться.

"ШКИДКИНО"
Микроб немецкого ученого. - Микроб залетает в Шкиду. - Трест "Шкидкино". - Первый сеанс. - Коммерческий расчет. - Печальная ликвидация фирмы.

Какой-то ученый, не знаем, в шутку или серьезно, заявил, что им открыт новый микроб, cino, который, попадая в человеческий организм, заставляет человека страдать манией киноактерства.
По всей вероятности, вышеописанный микроб кино залетел в Шкиду и забрался в податливые организмы Янкеля и Пантелеева. Мания киношества, прекратившая было свое действие во время разлада в Цека, снова дала себя чувствовать...
В один из понедельников два старших класса школы ходили в кинематограф - в "Олимпию", что на Международном проспекте. Смотрели какой-то чепуховый американский боевик с традиционными ковбоями, драками, погонями и поцелуями. Янкель и Пантелеев вернулись из кино возбужденные.
- Эх, мать честная, - вздохнул Янкель, - так бы и поскакал через прерию с баден-паулькой на затылке и с маузером в руках.
- Да, - ответил Пантелеев, за последнее время переменивший желание стать режиссером на решение сделаться киноартистом. - Да. А я бы сейчас... знаешь... я бы хотел в павильонной ночной съемке пришивать из-за угла какогонибудь маркиза.
- Очень уж мы долго идею свою осуществить не можем, - снова вздохнул Черных, - да и забыли о ней.
- Эх, Одесса-мама... А знаешь что? Не лучше ли нам в Баку поехать? Там Перестиани...
- Нет, он не в Баку. Он в Тифлисе. Впрочем, съездим и в Баку. И в Тифлис смотаемся. Погоди, вот скопим два червонца...
- А сейчас что? Не могу я, Янкель, ждать... Честное слово.
- Дурак. Нервный какой! Что же делать - без гамзы ведь далеко не уедешь. Здесь нам, что ли, фильмы ставить?
Ленька Пантелеев вдруг просиял.
- Идея! - вскричал он. - Почему бы нам не устроить свое кино?!
- Ты что, с ума сошел? - сочувственно полюбопытствовал Янкель.
- Нисколько. И тебе не советую с ума сходить, а лучше послушай...
- Слушаю, - сказал Янкель.

* * *

Во всех классах висели небольшие плакатики, написанные от руки акварельными красками:
ВНИМАНИЕ!!!
в пятницу в 8 часов
в белом зале
СОСТОИТСЯ ПРОСМОТР ФИЛЬМЫ
"ПУПКИН У РАЗБОЙНИКОВ"
1-я серия из цикла
"Приключения Антона Пупкина"
ПЕРВАЯ ПОСТАНОВКА ФИРМЫ
ШКИДКИНО
ВХОД БЕСПЛАТНЫЙ

Шкидцы недоумевали. Никто не знал, чья это выдумка, что это за "Шкидкино", все непонимающе переспрашивали:
- Шкидкино? Что за черт? Ты не знаешь?
- Не знаю. Витя, наверно, аппарат где-нибудь выкопал.
- Волшебный фонарь, должно быть.
- Не... Это юнкомцы туманные картины - анатомию всякую - показывать будут.
- Анатомию! Дурак! При чем же Пупкин и анатомия?
- Пупкин? Пупок...
- Ну и еще раз дурак!
- А я так думаю - все это для бузы сделано, издевается кто-нибудь, вот и все...
- Посмотрим.
До пятницы Шкида находилась в неведении. В пятницу вечером еще с семи часов в Белый зал потянулись шкидцы. Зал был полуосвещен. Сцену закрывал темный занавес, и за него до поры до времени никого не пускали. Когда кто-нибудь пытался приоткрыть занавес и заглянуть вглубь, сердитый голос Пантелеева, находившегося где-то за кулисами, тотчас окрикивал:
- Куда лезешь? Тегпенья нет подождать, что ли? Бгысь!
Ровно в восемь часов на авансцену за занавес вышел Янкель.
- Товарищи, - сказал он. - Прошу внимания. Сейчас вы увидите фильму "Пупкин у разбойников" - первую постановку объединенного треста "Шкидкино". Просьба соблюдать тишину, так как до сведения Викниксора не доведено, а он, как вам известно, находится в двадцати ярдах отсюда. Прошу подняться на сцену, где временно помещается наш кинотеатр.
Проговорив это, Янкель распахнул край занавеса. Шкидцы полезли на сцену. Там было совершенно темно. За кулисами слышались постукивания молотка и ругань Пантелеева.
- Что за буза? - прошептал кто-то. - Где же тут кинтель?
Кто-то выразил сомнение в реальности кино, кто-то заскулил:
- Ну что же, начинайте!..
В этот момент на одной из стен сцены вспыхнул квадратный глазок дюйма в три в длину и ширину. Шкидцы радостно заголосили.
- Гляди-ка! И правда... Зажглось!
Кинематограф Пантелеева и Янкеля отличался своеобразным устройством. Экрана как такового не существовало. Через проекционное окошко проходила длинная бумажная лента с отдельными "кадрами" - рисунками, освещаемая сзади сильной электрической лампой. Смотреть приходилось отходя от глазка не дальше чем на два-три шага...
Но шкидцы не были требовательны, а кроме того, зрелище, устроенное сламщиками, было тем конем, которому в зубы не смотрят. Поэтому сдержанными, но единодушными аплодисментами встретили шкидцы первый титр:

ПУПКИН У РАЗБОЙНИКОВ
Фильма в 3-х частях
Сценарий Ал. Пантелеева
Режиссер Гр. Черных
шкидкино

Дождавшись, чтобы все прочли эту надпись, Пантелеев передернул ленту дальше. Следующий "кадр" изображал толстую физиономию человека, под которой красовались стихи:

Прекраснейший в мире человек
Вызывает всюду смеха стон.
С соломенной шляпой на голове
Вылезает Пушкин Антон.

Дальше был изображен Пупкин, сидящий на скамейке сада за чтением газеты.

Как-то в сумерки, летом,
Лет тому пять назад,
Захватив от скуки газету,
Забрался Антоша в сад.

На увлекшегося чтением Пупкина набросились вылезшие из кустов разбойники. Связав беднягу вдоль и поперек толстенным канатом, они стащили его в свое логово и, бросив в подвал, ушли. Пупкин различными ухищрениями, какие часто практикуются в детективных фильмах, выбрался на волю и -

Снова Антон Митрофанович Пупкин,
Щеки надув и поджавши губки,
Свободен, беспечен, могуч и здоров,
Как двадцать быков и пятнадцать коров.

КОНЕЦ

Демонстрация "фильмы" тянулась не более трех минут, но шкидцы были в восторге. Выразив свои чувства аплодисментами, они уже собирались расходиться, когда "экран" снова вспыхнул, извещая, что "сейчас пойдет видовая из жизни школы Достоевского". "Видовая" оказалась удачно зарисованными Янкелем сценками школьной жизни в различных ее моментах - в классе, в столовой, в спальне, за пилкой дров - и отдельными типами халдеев и шкидцев.
Ребята расходились, очень довольные сеансом.
- Вот это я понимаю, - говорил Купец, - это тебе не Юнком!
Через два дня Шкидкино поставило новый фильм - "Пупкин попадает в лавру", - в котором остроумно показывались приключения Пупкина среди преступного мира Петрограда.
Программа менялась каждые два дня... Однажды, когда режиссер и сценарист находились в "кинотеатре" за просмотром только что изготовленного фильма "Антон Пупкин в прериях", Янкель сказал:
- Знаешь что, а мы бы могли извлекать пользу из своего кино!
- Как то есть пользу? - удивился Пантелеев.
- Да так... не вечно же нам с Шкидкино валандаться? Идеал-то наш Госкино...
- Ну так что ж?
- Давай устроим платное кино.
Пантелеев задумался.
- Хреновина. Заскулят еще.
- Ни псула. Две копейки золотом назначим, - это недорого.
"Пупкин в прериях" шел уже в условиях коммерческого расчета. Платность заметно отразилась на посещаемости. В первый раз пришло лишь десять человек, во второй и того меньше - всего шесть или семь.
- Да, действительно хреновина, - согласился Янкель. - Надо, знаешь, что-то придумывать.
И сламшики придумали.
Обычно перед демонстраций нового фильма давались анонсы в афишах и плакатах, развешивавшихся в классах, а на этот раз маленькие афишки раздавались по рукам:

СЕГОДНЯ
в 8 часов веч. в Шкидкино идет новая фильма -
только для взрослых
ПУПКИН ДОН-ЖУАН

В первый раз за долгое время Белый зал был переполнен. Явно неприличную ленту шкидцы смотрели смакуя и гогоча.
На следующий день после постановки "Дон-Жуана" в газете "Юнком" появилась статья:
ОБ ОДНОЙ КИНОФИЛЬМЕ
Два товарища, бывшие некогда членами Юнкома и даже его Центрального комитета и исключенные за неподчинение дисциплине, в настоящее время занимаются делами, недостойными даже их. Они устроили игрушечный кинематограф, в котором показывают безобразные картины, и притом за плату. Не видим нужды говорить о разлагающем действии этого "Шкидкино" на воспитанников младших отделений, а просто заявляем: администрация, прикрой лавочку.
Викниксор прочитал статью, призвал к себе "кинематографистов" и заявил:
- Если еще раз повторится такая штука, будете оба переведены в лавру. А пока получите по пятому разряду на брата и - налево кругом!..

БУМАЖНАЯ ПАНАМА
Сарра Соломоновна. - Бумага и лимоны. - По листику в фонд. - Законы Российской империи. Панама. - Караван невольников. - Червонцы сделаны.

У Сарры Соломоновны не ларек, а целый кондитерский магазин. Целый день Сарра Соломоновна стоит, обложенная банками с монпансье, леденцами, пряниками и шоколадом...
- Мадам! - кричит Сарра Соломоновна. - Мадамочка, вы не забыли купить конфет для вашего милого мальчика?
Дела у Сарры Соломоновны идут хорошо... Каждый день ее брат Яша привозит на маленькой тележке полные банки сластей, а вечером увозит их почти пустыми. У Сарры Соломоновны поэтому всегда довольный вид. Целый день и зиму и лето она стоит за своим ларьком и кричит:
- Гражданин? Почему бы вам не купить плитку шоколада для вашей симпатичной жены?
Пантелеев и Янкель познакомились с Саррой Соломоновной, покупая у нее четвертку сахарного песку.
Янкель вдруг спросил:
- Вы что, ларек домой на ночь увозите?
Сарра Соломоновна инстинктивно вздрогнула. Вопрос ей показался странным - и даже страшным.
"Это, наверное, налетчики, - подумала она. - Уж не хотят ли они ограбить мой ларек?"
- Нет, - сказала она. - Ларек я сдаю на хранение одному очень честному и сильному мужчине... Он же его и увозит на своей собственной тележке.
- А сколько вы ему платите? - полюбопытствовал Пантелеев.
Сарра Соломоновна вздохнула:
- Ой, не говорите, сколько я ему плачу... Я ему плачу пятьдесят миллионов в месяц...
- Здорово! - невольно воскликнул Янкель.
- Ну и сволочь же, - прошипел Пантелеев.
- А зачем вам это знать? - спросила Сарра.
- Мы вам будем носить ларек за двадцать миллионов, - сказал Пантелеев.
Сарра Соломоновна недоверчиво посмотрела на ребят, но все же согласилась.
- Хорошо, носите, - сказала она, - хотя это и очень подозрительно, но вы берете дешевле, и притом у меня на собственной квартире ларек будет сохраннее... Этот рыжий человек недавно сломал мне навес.
С этого дня Черных и Пантелеев каждодневно к семи часам вечера являлись на рынок и уносили в один присест нетяжелые сравнительно части ларька Сарры Соломоновны. Потом, войдя к ней в доверие, они помогали ее брату Яшке перевозить и товар.
Однажды Сарра Соломоновна сказала:
- Ой, вы бы знали, мальчики, как трудно сейчас работать торговцу... Как все дорого - патенты, налоги... Бумага оберточная и та дорогая. Ой, какая дорогая бумага, дороже, чем сам товар...
- Почем же теперь бумага? - из учтивости поинтересовался Янкель.
- Не говорите, вздохнула Сарра Соломоновна. - Тридцать миллионов пуд.
Когда товарищи, перетащив ларек на квартиру Сарры Соломоновны, на Екатерининский канал, возвращались в школу, Пантелеев сказал:
- Знаешь что, у меня явилась идея. Давай копить бумагу...
- Что-о? - закричал Янкель.
- Будем копить бумагу, - повторил Пантелеев. - Пуд скопить не так долго, если собирать даже старые тетради и газеты; а пуд стоит два рубля золотом, это все-таки прибавит к нашему фонду...
- А и правда, - призадумался Янкель. - Давай попробуем, - может быть, от этого приблизится срок осуществления нашей идеи, - улыбнулся он.
- Баку... - мечтательно прошептал Пантелеев.
С того же дня они начали собирать бумагу... Первым долгом собрали все старые, исписанные тетради и газеты. Оказалось не так много - четверть фунта всего. За неделю скопили двенадцать фунтов.
- Э, да это долгая волынка, - вздыхал Янкель.
Но все-таки не прошло и месяца, как они скопили пуд шесть фунтов бумаги, которую снесли к Сарре Соломоновне и продали ей за двадцать пять лимонов. Кроме того, они получили от Сарры Соломоновны и месячную плату за переноску ларька. В их "фонде" уже скопилось около пяти рублей золотом.
А тут еще подвернулся этот случай...
Однажды Янкель менял в библиотеке книги... Он лазил по пыльным полкам, отыскивая "Голод" Кнута Гамсуна... Библиотекарша Марья Федоровна сидела за столом, принимала и обменивала книги другим улиганам. Янкель был скрыт от нее шкафами. Он забрался по стремянке на самую верхнюю полку - в надежде хоть там отыскать нужную книгу. Но на верхней полке, больше других пыльной и даже затянутой паутиной, он наткнулся на книги, не пригодные к чтению современной молодежи...
Это были "Свод законов Российской империи" и "Правительственный вестник" за 1896 год. Таких книг на полке было больше ста штук.
Янкель вытащил один из томов "Свода законов". В книге, не очень объемистей, было фунтов десять веса... Янкель, недолго думая, огляделся и сунул "Свод" за пазуху, под кушак. Не замеченный Марьей Федоровной, он вышел из библиотеки и прошел в класс.
- Прибавление к фонду, - сказал он Пантелееву, сидевшему за партой и старательно рисовавшему очень плохого ковбоя.
Пантелеев взял книгу и, перелистнув, спросил:
- Где ты выкопал эту рухлядь?
- Рухлядь, а стоит денег, и немалых, - ответил Черных. - Я ее слямзил в библиотеке. Таких книг там тьма, и лямзить их легко.
Пантелеев задумался.
- Вот что, - сказал он. - Лямзить незачем. У меня явилась мысль, благодаря которой мы сможем самым честным путем сделаться богачами.
- Честным путем богачами? - удивился Янкель.
- Да. То есть честным наружно. В сущности, это будет афера панама...
Янкель заинтересовался:
- Ну, ну, валяй дальше.
Пантелеев перелистнул страницу.
- Видишь, тут очень много чистых листов... Ты ной-май Викниксора и покажи ему книгу...
- Показать книгу? Да ты что - сдурел?
- Засохни... Покажи Викниксору и попроси у него разрешения взять эту "ненужную рухлядь" для использования на журналы.
Янкель подумал минутку и просиял:
- Понимаю!..
Немного погодя в класс зашел Викниксор. Он разговорился с ребятами, кого-то обещал записать, кому-то приказал сдать в гардеробную пальто. Когда он собирался покидать класс, к нему приблизился Черных.
- Виктор Николаевич, - потупившись, сказал он. - У меня к вам просьба.
- В чем дело?
Янкель вытащил книгу.
- Вот... В библиотеке я нашел книги старые, "Свод законов", они сейчас никому не нужны... Можно мне взять для рисования? Там их немного...
- Гм... Рисовать, говоришь? Что ж, возьми. И правда - древность никому не нужная.
Лишь Викниксор вышел из класса, Янкель и Пантелеев бросились в библиотеку и, сняв с полки штук десять книг, потащили их к выходу.
- Ребята, вы куда? - закричала Марья Федоровна.
- В класс, - небрежно бросил Янкель. - Нам Виктор Николаевич позволил.
Воспитательница проводила их удивленным взглядом. Вечером она справилась у Викниксора, тот подтвердил слова Янкеля.
А Янкель и Пантелеев за какую-нибудь неделю натаскали из библиотеки около десяти пудов бумаги. Бумагу они стаскивали во двор и прятали под лестницей флигеля.
Наконец, решив, что и натасканного довольно, они прекратили "честное расхищение" и задумались о способе переправки груза на Покровский рынок.
- Надо нанять ребят, - предложил Пантелеев.
Они подыскали в младших классах десять человек, согласившихся снести бумагу за небольшое вознаграждение на рынок.

* * *

Проходившие в тот вечер по Старо-Петергофскому проспекту граждане в ужасе шарахались в сторону при виде вереницы парнишек, спокойно тащивших на бритых головах бумажные кипы.
- Господи! - закричал кто-то. - Да что же это, никак негры идут, караван невольников со слоновой костью?!
- Не беспокойтесь, - ответил Янкель полным достоинства голосом. - Это не негры. У негров физиономии черные, а у этих товарищей самые обыкновенные.
- Не создавайте панику, - присовокупил Пантелеев.
Пантелеев и Янкель шли впереди "каравана", изредка помогая уставшему "невольнику" и принимая от него груз.
Караван без особых происшествий дошел до Покровки. Там грузовладельцы распорядились, чтобы бумагу сложили на парапет церковной ограды, приказали зорко зекать, а сами пошли подыскивать покупателей.
Покупатели нашлись очень скоро. Три пуда купила Сарра Соломоновна, остальные семь разошлись в момент по ларькам мясного отдела рынка.
У сламщиков на руках оказалась не виданная ими ранее сумма - двести шестьдесят лимонов. Шестьдесят лимонов они великодушно отдали грузчикам и с тем отпустили их...
Оставалось лишь купить червонцы.
Пошли к валютчикам, которые в те дни буквально залепляли все входы и выходы рынка. Курс червонца равнялся восьмидесяти миллионам рублей дензнаками; они приобрели два червонца. Две заветные белые бумажки очутились у них в руках.
Остальные деньги они в тот же день прокутили - сходили в кино, закупили папирос, колбасы и хлеба.
Два же червонца до поры до времени заначили крепко и надежно. "Идея" могла быть осуществлена в любую минуту.

СПЕКТАКЛЬ
Октябрь в Шкиде. - "Город в кольце". - Десять американских одеял. - Венки с могил. - Последняя репетиция. - Спектакль. - Шпионка в штанах. - Ужин.

Столовая ревела, стонала, надрываясь десятками молодых глоток:
- Накормим гостей!
- Из пайка уделим!
- Угостим!
Столовая ревела вдохновенно, азартно, единодушно. Наконец Викниксор поднял руку и наступила тишина.
- Значит, ребята, решено. Всех гостей мы будем угощать. Чем? Это обсудит специально выделенная комиссия. На угощение придется уделить часть вашего пайка, но мы постараемся сделать это безболезненно. Значит, на выделение продуктов из пайка все согласны?
- Согласны!
- Уделим!
- Угостим гостей!
Столовая ревела, стонала, надрывалась.
Это были предпраздничные дни Великой Октябрьской революции. Республика Шкид решила с помпой провести торжество и для этого торжественного дня поставить спектакль. Для гостей, родителей и знакомых, не в пример прочим школам, единогласно постановили устроить роскошный ужин. Поэтому-то так азартно и ревела республика, собравшись в столовой на обсуждение этого важного вопроса.
- Уделим! Уделим! - кричали со всех сторон, и кричали так искренне и единодушно, что Викниксор согласился.
Шкида перед праздником наэлектризована.
В столовой еще не отшумело собрание, а в Белом зале, на самодельной сцене, уже собрались участники завтрашнего спектакля.
Идет репетиция. Завтра праздник, а пьеса, как на грех, трудная во всех отношениях. Ставят "Город в кольце". Вещь постановочная, с большим количеством участников, с эффектами. Конечно, ее уже урезали, сократили, перелицевали. Из семи актов оставили три, но и эти с трудом влезают в отпущенные Викниксором сорок минут.
- Черт! Пыльников, ведь ты же шпионка, ты - женщина. На тебе же платье будет, а ты - руки в карманах - как шпана, разгуливаешь, - надрывается Япон- чик, главреж спектакля.
Пыльников снова начинает свою роль, пищит тоненьким бабьим голоском, размахивает ни к селу ни к городу длинными красными руками, и Япончик убеждается, что Сашка безнадежен.
- Дурак ты, Саша. Идиот, - шепчет он, бессильно опускаясь на табуретку. Но тут Саша обижается и, перестав пищать, грубо орет:
- Иди ты к чертовой матери! Играй сам, если хочешь!
Япончику ничего не остается, как извиниться, иначе ведь Сашка играть откажется, а это срыв. Прерванная репетиция продолжается.
- Эй, давай первую сцену! Заговор у белых.
Выходят и рассаживаются новые участники. В углу за кулисами возится Пантелеев. Он завтехчастыо. На его обязанности световые эффекты, а как их устроить. если на все эффекты у тебя всего три лампочки, - это вопрос. Пантелеев ковыряется с проводами, растягивая их по сцене. Играющие спотыкаются и ругаются.
- Какого черта провода натянули?
- Убери!
- Что тут за проволочные заграждения?!
Но Япончик успокаивает актеров.
- Ведь надо, ребята, устроить. Надо, без этого нельзя. - И любовно смотрит на согнувшегося над кучей проволоки Леньку. Япончик радуется за него. Ведь сламщики - Ленька и Янкель - опять стали своими, юнкомскими. Правда, в Цека их еще не провели, но они уже раскаялись:
- Виноваты, ребята, побузили, погорячились.
Япончик помнит эти слова, сказанные открыто на заседании Цека. Не забыл он и о том, что и ему тоже пришлось признать свою ошибку: вопрос о членстве в Юнкоме решен компромиссно - в организацию "Юных коммунаров" принимают теперь каждого, за кого поручится хотя бы один член Цека.

* * *

- Янкель, а в чем мне выходить? Ты мне костюм гони, и чтоб обязательно шаровары широкие, - гудит Купец, наседая на Янкеля. Он играет в пьесе себя самого, то есть купца-кулака, и поэтому считает себя вправе требовать к своей особе должного внимания.
- Ладно, Купочка, достанем, - нежно тянет Янкель, мучительно думая над неразрешенным вопросом, из чего сделать декорации. Завтра уже спектакль, а у него до сих нор нет ни костюмов, ни декораций.
Янкель - постановщик, но где же Янкелю достать такие редкие в шкидском обиходе вещи, как телефон, винтовки, револьвер, шляпу? Но надо достать. Янкель отмахивается от наседающих актеров. Янкель мчится наверх - стучит к Эланлюм.
- Войдите.
- Элла Андреевна, простите, у вас не найдется дамской шляпки? А потом еще надо кортик для спектакля. и еще у вас, я видел, кажется, висел на стене штык японский...
Эланлюм дает и штык, и кортик. Эланлюм любит ребят и хочет помочь им. Все она дает, даже шляпу нашла, кругленькую такую, с цветочками.
От Эланлюм Янкель том же аллюром направляется к Викниксору.
- Виктор Николаевич, декораций, бутафории нет. Виктор Николаевич, вы знаете, если бы можно было взять из кладовки штук десять американских одеял! А?
Викниксор мнется, боится: а вдруг украдут одеяла, но потом решает:
- Можно. Но...
- Но?..
- Ты, Черных, будешь отвечать за пропажу.
Янкелю сейчас все равно, только бы свои обязанности выполнить, получить.
- Хорошо, Виктор Николаевич. Конечно. Отвечаю.
Через десять минут под общий ликующий рев Янкель, кряхтя, втаскивает на спине огромный тюк с одеялами. Тут и занавес, и кулисы, и декорации.
- Братишки, а зал-то! Зал! Ведь украсить надо, - жалобно причитает Мамочка. Все останавливаются.
- Да, надо.
Ребята озадачены, морщат лоб - придумывают.
- Ельничку бы, и довольно.
- Да, ельничку неплохо бы.
- Ура, нашел! - кричит Горбушка.
- Ну, говори.
- Ельник есть.
- Где?
Весь актерский состав вместе с режиссерами и постановщиками уставился в ожидании на Горбушенцию.
- Где???
- Есть, - торжествующе говорит тот, подняв палец. - У нас есть, на Волковском кладбище.
- Дурак!
- Идиот! - слышатся возбужденные голоса, но Горбушка стоит на своем:
- Чего ругаетесь? Поедемте кто-нибудь со мной, ельничку привезем до чертиков. Веночков разных.
- Но с могил?
- А что такого? Неважно. Покойнички не обидятся.
- А ведь, пожалуй, и впрямь можно.
- Недурно.
- Едем! - вдруг кричит Бобер.
- Едем! - заражается настроением Джапаридзе Все трое испрашивают у воспитателя разрешение и уезжают, как на подвиг, напутствуемые всей школой. Остающиеся пробуют работать, репетировать, но репетиция не клеится: все помыслы там, на Волковом. Только бы не запоролись ребята.
Ждут долго. Кальмот чирикает на мандолине. Он выступает в концертном отделении, и ему надо репетировать свой номер по программе, но из репетиции ничего не выходит. Тогда, бросив мелодию, он переходит на аккомпанемент и нудно тянет:

У кошки четыре ноги-и-и,
Позади ее длинный хвост.
Но трогать ее не моги-и-и
За ее малый рост, малый рост.

А в это время три отважных путешественника бродили по тихому кладбищу и делали свое дело.
- Эх и веночек же! - восхищался Дзе, глядя на громадный венок из ели, перевитый жестяной лентой.
- Не надо, не трогай. Этот с надписью. Жалко. Будем брать пустые только.
На кладбище тихо. На кладбище редко кто заглядывает. Время не такое, чтобы гулять по кладбищенским дорожкам. Шуршит ветер осенний вокруг крестов и склепов, листочки намокшие с трудом подкидывает, от земли отрывает, словно снова хочет опавшие листья к веткам бросить и лето вернуть.
Ребятам в тишине лучше работать. Уже один мешок набили зеленью, венками, веточками и другой стараются наполнить. Забрались в глушь подальше и хладнокровно очищают крестики от зелени.
- И на что им? - рассуждает Дзе. - Им уже не нужно этих венков, а нам как раз необходимо. Вот этот, например, веночек. Его хватит всего Достоевского убрать. И на Гоголя останется... Густой, свежий, на весь зал хватит.
Мешки набиты до отказа.
- Ну, пожалуй, довольно.
- Да... Дальше некуда. Вон еще тот прихватить надо бы, и совсем ладно.
Нагруженные, вышли где-то стороной, оглянулись на крестики покосившиеся и пошли к трамваю. Приехали уже к вечеру, вошли в зал и остановились, ошеломленные необычайным зрелищем.
За роялем сидел воспитатель и нажаривал краковяк, а Шкида, выстроившись парами, переминалась с ноги на ногу и глядела на Викниксора, который стоял посреди зала и показывал на краковяка:
- Сперва левой, потом правой. Вот так, вот так!
Викниксор заскользил по паркету, вскидывая ноги.
- Вот так. Вот так. Тру-ля-ля. Ну, повторите.
Шкида неловко затопала ногами, потом подделалась под такт и на лету схватила танец.
- Правильно. Правильно. Ну-ну, - поощрял Викниксор.
Ребята вошли во вкус, а Кубышка, старательно выделывая кренделя своими непослушными ногами, даже запел:
Русский, немец и поляк
Танцевали краковяк.
В самый разгар общего оживления распахнулись двери зала и послышался голос Джапаридзе:
- А мы зелень принесли!
- Ого!
- Ура! Даешь!
Пары сбились, и все бросились к пришедшим.
Развязывая мешки, Дзе спросил:
- А что это Викниксор прыгает?
- Дурак ты! Прыгает!.. Он нас танцам к завтрашнему вечеру учит, - обиделся Мамочка.
Зелень извлекли при одобрительном реве и тут же начали украшать зал. Уже наступил вечер, а ребята все еще лазали с лестницей по стенам, развешивали длинные гирлянды из ели и украшали портреты писателей и вождей зелеными колкими ветками.
- Ну вот, как будто и все.
- Да, теперь все.
Белый зал стал праздничным и нарядным, из казенного, сверкающего чистотой и белизной помещения он превратился в очень уютную большую комнату.
- Пора спать, - напомнил воспитатель, и через минуту зал опустел.

* * *

Утро особенно, по-праздничному шумно разгулялось за окном. Звуки оркестра, крики, говор разбудили шкидцев. Просыпались сами и заражались настроением улицы. За утренним чаем Викниксор сказал небольшую речь об Октябрьской революции, потом от Юнкома говорил Еонин, а затем все встали и дружно пропели сперва "Интернационал", потом шкидский гимн.
День начался сутолокой. В зале шла последняя, генеральная репетиция, в кухне готовился ужин гостям. В канцелярии стряпались пригласительные билеты и тут же раздавались воспитанникам, которые мчались к родителям, к родственникам и знакомым.
Шкида стала на дыбы.
Подошло время обеда, но как-то не обедалось. Ели нехотя, занятые разговорами, взволнованные. Старшие, не дообедав, ушли на репетицию, младшие, рассыпавшись по школе, таскали в зал стулья и скамейки и устанавливали их рядами. Шкидцы сияли, и Викниксор был вполне доволен, видя отражение праздника на их лицах.
Часа в четыре актеры кончили репетицию.
- Довольно прилично, - заключил критически Япончик, потом скомандовал:
- Час отдыху. А затем - гримироваться!
Декорации также были готовы. Американские одеяла оказались хорошим подспорьем, и маленькая подкраска цветными мелками дала полную иллюзию комнаты. Установили стол и стулья, на сцену повесили карту.
В пятом часу начали собираться гости. Специально откомандированный для этой цели отряд шкидцев отводил их в комнату для ожидания, и там они сидели до поры до времени со своими родственниками-учениками.
На сцене тем временем шли последние приготовления. Притащили обед - суп и несколько булок из порций, предназначавшихся гостям. Все это требовалось в первом действии. Кулак, хозяин дома, должен был угощать на сцене участников белого заговора.
За кулисами гримировались, когда пришел Викниксор и озабоченно бросил:
- Пора начинать!
- Мы готовы, - раздалось в ответ. Пять минут спустя зазвенел звонок, призывающий занять места. Сгрудившись у занавеса, ребята смотрели в щелку, как заполнялось помещение. Народу пришло много. При виде рассаживающихся гостей Японец заволновался, скрипнул зубами и неопределенно процедил:
- Ну, будет бой. Не подпакостить бы, ребятки.
- Не подпакостим. Япончик, - ухмыльнулся Купец, что-то прожевывая. - Не бойся, не подпакостим...
Грянул второй звонок. Зал зашумел, заволновался и стал затихать. С третьим звонком судорожно дернулся занавес, но не открылся. Зрители насторожились и впились глазами в сцену. Занавес дернулся еще два раза и опять не раздвинулся. В зале наступила тишина. Все с интересом следили за упрямым занавесом, а тот волновался, извивался, подпрыгивал, но пребывал в прежнем замкнутом положении. Кто-то в зале посочувствовал:
- Ишь ты, ведь не открывается.
Вдруг из-за сцены донеслось приглушенное восклицание:
- Дергай, сволочь, изо всей силы. Дергай, задрыга!
Что-то треснуло, занавес скорчился и расползся, открывая сцену. Зрители увидели комнату и стол посредине, вокруг которого шумели заговорщики.
Спектакль начался.
На сцене собралось довольно необычное общество.
За столом сидел Купец в каком-то старомодном сюртуке или в визитке и в широченных синих шароварах. Возле него восседала какая-то не то баба, не то дамочка. Определить социальную принадлежность этой особы было затруднительно, потому что она была как бы склеена из двух разных половинок: верхняя часть, вполне отвечавшая требованиям спектакля, изображала интеллигентную особу в шляпе с пером, а нижнюю она как будто заняла у какой-то рязанской крестьянки в ярком праздничном платье с разводами. Однако с таким раздвоением личности зрители скоро свыклись, так как и другие заговорщики выступали в не менее фантастических костюмах, а главный вдохновитель белых, французский дипломат, в подтверждение своей буржуазной сущности имел всего-навсего один довольно помятый цилиндр, которым он и жонглировал, прикрывая шкидские брюки из чертовой кожи и холщовую рубаху.
Действие проходило мирно, и Японец уже начал было успокаиваться, как вдруг на сцене произошло недоразумение.
Кулак по ходу пьесы возымел желание угостить заговорщиков и, воодушевившись, позвал кухарку.
- Эй, Матрена! Неси на стол! - густейшим басом заговорил Купец.
В ответ - гробовое молчание.
- Матрена, подавай на стол!..
Опять молчание. Заговорщики смущенно заерзали, смущение проникло и в зрительный зал. Зрители заинтересовались упрямой Матреной, которая с таким упорством не откликалась на зов хозяина, и затаив дыхание ждали.
Купец побледнел, покраснел, потом в третий раз гаркнул, уже переходя границы текста из пьесы:
- Матрена! Ты что ж, дурак, принесешь жрать или нет?
Вдруг за кулисами что-то завозилось, потом тихий, по внятный голос выразительно прошипел:
- Что же я тебе вынесу, дубина? Слопал все до спектакля, а теперь просишь.
В зале хихикнули. Япончик побледнел и помчался на другую сторону сцены. Там, у кулисы, стояла растерявшаяся кухарка - Мамочка.
- Неси, сволочь! Неси пустые тарелки, живо! - накинулся на нее Японец.
Между тем Купец, не имея мужества отступить от роли, продолжал заунывно взывать:
- Матрена! Подавай на стол, Матрена! Неси на стол.
Весь зрительный зал сочувствовал Офенбаху, попавшему в глупое положение, и вздох облегчения пронесся в рядах зрителей, когда одноглазая Матрена, гремя пустой посудой, показалась наконец на сцене. Спектакль наладился. Играли ребята прилично, и зрители были довольны.
Во втором действии, однако, опять произошла заминка.
В штаб красных пришла шпионка. Сцена изображала сумерки, когда Саша Пыльников, облаченный в шляпу с пером, таинственно появился перед зрителями. Он прошипел дьявольским голосом о конце владычества красных и подбежал к карте.
- Ага, план наступления, - хрипло пробормотал он.
Зрители притаились, зорко наблюдая за коварной лазутчицей из стана белых. Тут Саше понадобилось достать коробок и, чиркнув спичкой, при ее свете разглядывать план. И вот, в решительный момент он вдруг вспомнил, что спички находятся под юбкой, в кармане брюк.
Саша похолодел, но раздумывать было некогда, и, мысленно обозвав себя болваном, он полез в карман. Зал ахнул, испуганный таким неприличным поведением шпионки. Но тотчас же все успокоились, узрев под юбкой знакомые черные брюки.
Инцидент прошел благополучно, но, продолжая играть свою роль, Саша вдруг услышал за кулисами весьма отчетливый голос Япончика:
- Разве не говорил я, что Саша - круглый идиот?
Третье действие прошло без всяких осложнений, и пьеса кончилась.
Концертное отделение отменили, так как Кальмот разнервничался и порвал все струны на мандолине, а его номер был главным.
После спектакля гостей повели к столу, где их ожидали ужин и чай с бутербродами и булками.
И тут шкидцы показали свою стойкость. Они проголодались, но держались бодро. Трогательно было наблюдать, как полуголодный воспитанник, глотая слюну, гордо угощал свою мамашу:
- Ешь, ешь. У нас в этом отношении благополучно. Шамовки хватает.
- Милый, а что же вы-то не едите? - спрашивала участливо мать, но сын твердо и непринужденно отвечал:
- Мы сыты. Мы уже поели. Во! По горло...
Пир кончился. За время ужина зал очистили от мебели, и под звуки рояля открылись танцы.
Шкидцы любили танцевать - и танцевали со вкусом, а особенно хорошо танцевали сегодня, когда среди приглашенных было десять или двенадцать воспитанниц из соседнего детдома. Все они были нарасхват и танцевали без отдыха.
Вальс сменялся падепатинером, падепатинер тустепом, а тустеп снова вальсом.
Скользили, натирали пол подметками казенной обуви и поднимали целые тучи пыли.
Перевалило за два часа ночи, когда Викниксор замкнул наконец на ключ крышку рояля.
Гости расходились, младшие отправились спать, а старшие, выпросив разрешение, шумной, веселой толпой пошли провожать воспитанниц.
Вместе с ними вышли Янкель и Пантелеев. Они взяли у Викниксора разрешение уйти в отпуск и были довольны необычайно.
На улице было не по-осеннему тепло.
У ворот парочка отделилась от остальных и но спеша двинулась по проспекту. Хрустела под ногами подмерзшая вода, каблуки звонко отстукивали на щербатых плитах. В три часа на улице тихо и пустынно, и сламщикам особенно приятна эта тишина. Сламщикам хорошо.
Все у них теперь идет так ладно, а главное - у них есть два червонца, с которыми они в любой момент могут тронуться в Одессу или в Баку на кинофабрику.
Подмерзшие лужи похрустывают под ногами.
Кой-где еще вспыхивают непогашенные иллюминации Октябрьского праздника.
Кой-где горят маленькие пятиугольные звезды с сернами и молотами.
Тихо...

ПТЕНЦЫ ОПЕРЯЮТСЯ
Из отпуска. - Янкель в беде. - Едем! - Разговор в кабинете. - Последнее прости. - Птенцы улетели.

Цыпленок жареный,
Цыпленок пареный
Пошел по Невскому гулять.
Его поймали,
Арестовали
И приказали расстрелять.

Янкель не идет, а танцует, посвистывая в такт шагу.
Что-то особенно весело и легко ему сегодня. Не пугает даже и то, что сегодня - математика, а он ничего не знает. Заряд радости, веселья от праздника остался. Хорошо прошел праздник, и спектакль удался, и дома весело отпускное время пролетело.

Я не советский,
Я не кадетский,
Меня нетрудно раздавить.
Ах, не стреляйте,
Не убивайте -
Цыпленки тоже хочут жить.

Каблуки постукивают, аккомпанируя мотиву, и совершенно незаметно проходит Янкель захолодевшие изморозью утренние сонные улицы. Кончился праздник. На мостовой уже видны новые свежие царапины от грузных колес ломовых телег, и люди снова бегут по тротуарам, озабоченные и буднично серые. Янкель тоже хочет настроиться на будничный лад, начинает думать об уроках, но из этого ничего не выходит - губы по-прежнему напевают свое:

Цыпленок дутый,
В лапти обутый,
Пошел по Невскому гулять.
Вот и Шкида.
Бодро поднялся по лестнице, дернул звонок.
Ах, не стреляйте,
Не убивайте...

- А-а-а! Янкель! Ну, брат, ты влип!
Цыпленки тоже хочут жить...
Янкель оборвал песню. Что-то нехорошее, горькое подкатилось к гортани при виде испуганного лица дежурного.
- В чем дело?
- Буза!
- Какая буза? Что? В чем дело?
Янкель встревожен, хочет спросить, но дежурный уже скрылся на кухне...
Побежал в класс. Открыл двери и остановился, оглушенный ревом. Встревоженный класс гудел, метался, негодовал. Завидев Янкеля, бросились к нему:
- Буза!
- Скандал!
- Одеяла тиснули.
- Викниксор взбесился.
- Тебя ждет.
- Ты отвечаешь!
Ничего еще не понимая, Янкель прошел к своей парте, опустился на скамью. Только тут ему рассказали все по порядку. Он ушел в отпуск, сцена была не убрана, одеял никто кастелянше не сдал, и они остались висеть, а вчера Викниксор велел снять одеяла и отнести их в гардероб. Из десяти оказалось только восемь. Два исчезли бесследно.
Новость оглушила Янкеля. Испарилось веселое настроение, губы уже не пели "Цыпленка". Оглянулся вокруг. Увидел Пантелеева и спросил беспомощно:
- Как же?
Тот молчал.
Вдруг класс рассыпался по местам и затих. В комнату вошел Викниксор. Он был насуплен и нервно кусал губы. Увидев Янкеля, Викниксор подошел к нему и, растягивая слова, проговорил:
- Пропали два одеяла. За пропажу отвечаешь ты. Либо к вечеру одеяла будут найдены, либо я буду взыскивать с тебя или с родителей стоимость украденного.
- Но, Виктор Ник...
- Никаких но... Кроме того, за халатность ты переводишься в пятый разряд.
Тихо стало в классе, и слышно было, как гневно стучали каблуки Викниксора за дверью.
- Вот тебе и "цыпленок жареный", - буркнул Японец, но никто не подхватил его шутки. Все молчали. Янкель сидел, опустив голову на руки, согнувшись и касаясь горячим лбом верхней доски парты. Лица его но было видно.

* * *

Стояли в уборной Янкель и Пантелеев. Янкель, затягиваясь папироской, горячо и запальчиво говорил:
- Ты как желаешь, Ленька, а я ухожу. Проживу у матки неделю, соберусь - и тогда на юг. Больше нечего ждать. Сидеть в пятом разряде не хочу - не маленький.
- А как же Витя? Думаешь, отпустит? - сказал Пантелеев.
- А что Витя? Пойду к нему, поговорю. Он поймет. Дело за тобой. Говори прямо, останешься или тоже... как сговорились?
На несколько секунд задумался Пантелеев.
Гришкины глаза тревожно-вопросительно впились в скуластое лицо товарища.
- Ну как?
- Что "как"? Едем, конечно!..
Облегченный вздох невольно вырвался из груди Янкеля.
- Давай руку!
- Айда к Викниксору! - засмеялся Пантелеев.
- Айда! - сказал Янкель.
Шли, не слышали обычного шума, не видели сутолоки, беготни малышей, вообще ничего вокруг не видели. Остановившись передохнуть у дверей Викниксоровой квартиры, невольно поглядели на сцену, снова оголенную, и Янкель скрипнул зубами.
- Сволочи. Это новички сперли, не иначе. Наши ребята не способны теперь на это.
- Ну ладно, идем.
Вошли в знакомый, до мельчайших подробностей примелькавшийся за долгое пребывание в школе кабинет и остановились перед заведующим.
Викниксор сидел у стола, надвинув на глаза картонный козырек, и читал. Подняв козырек, он поглядел на ребят.
- В чем дело?
Янкель выступил вперед и заговорил нетвердым, но решительным голосом.
- Виктор Николаевич, - сказал он, - мы хотим уйти из школы!.. Да, мы хотим уйти из школы, потому что мы уже выросли.
Викниксор сбросил козырек и с чуть заметной усмешкой с ног до головы оглядел ребят, будто желая удостовериться, действительно ли они выросли. Перед ним стояли те же ребята, даже на лицах мелькало легкое волнение, обычное при разговоре с воспитателем, но в голосе Гриши Черных, воспитанника четвертого отделения, Викниксору послышались новые, неслыханные нотки.
Мужественно говорил Гриша Черных:
- Виктор Николаевич, ей-богу, мы выросли. Когда я пришел в школу, мне было тринадцать лет. Я многого не понимал. Десять уроков в день я истолковывал как наказание. Тогда мне казалось, что уроки и изолятор - одно и то же. Тогда я боялся изолятора. Теперь мне шестнадцать лет, и я не могу мириться с узкими рамками школьного режима. Да, не могу... При всем моем уважении к изолятору, к пятому разряду и к вам, Виктор Николаевич...
- Да, и к вам, Виктор Николаевич, - поддакнул Пантелеев, и Викниксор, взглянув на Леньку, вспомнил, вероятно, как два с половиной года назад он разговаривал с этим парнем - здесь, в этом кабинете, у этого же стола.
- И к Элле Андреевне, - перечислял Янкель, - и к дяде Саше, и к "Летописи", и к урокам древней истории. Мы очень благодарны школе Достоевского. Она многому нас научила. Но мы выросли. Мы хотим работать. Мы чувствуем силы...
И Янкель вытянулся, бессознательно расправляя грудь, а Пантелеев сжал кулаки и согнул руку, словно хотел показать Викниксору свои мускулы.
Оба застыли, ожидающе глядя на Викниксора.
Викниксор сидел задумавшись, а на лице его играла еле заметная, понимающая улыбка. Потом он встал, прошелся по комнате и еще раз посмотрел на обоих воспитанников долгим, внимательным взглядом.
- Вы правы, - сказал он.
Янкель и Пантелеев вздрогнули от радостного предчувствия.
- Вы правы, - повторил Викниксор. - Сейчас я услышал то, что хотел через полгода сам сказать вам. Теперь вижу, что немножко ошибся во времени. Вы выправились на полгода раньше. Вы правы. Школа приняла вас воришками, маленькими бродягами, теперь вы выросли, и я чувствую, что время, проведенное в шкоде, для вас не пропало даром. Уже давно я заключил, что вы достаточно сильны и достаточно переделаны, чтобы вступить в жизнь. Я знаю, что теперь-то из вас не получится паразитов, отбросов общества, и поэтому я спокойно говорю вам: я не держу вас. Я хотел через полгода сделать выпуск, первый официальный выпуск, хотел определить выпускников на места, но вы уходите раньше. Что ж, я говорю - в добрый путь. Идите! Я не удерживаю вас... Однако, если вам будет трудно устроиться, приходите ко мне, и я постараюсь помочь вам найти хорошую работу. Вы стоите этого. А американские одеяла забудем. Юнкомцы приходили ко мне, ручались за вас и обещали разыскать вора.

* * *

Об уходе сламщиков Шкида узнала только через два дня, когда Янкель и Пантелеев пришли со склада губоно с выпускным бельем, или с "приданым", как называли его шкидцы. На складе они получили новенькие пальто, шапки, сапоги и костюмы и теперь, получив в канцелярии документы, зашли попрощаться с товарищами.
В классе шел урок истории.
Дядя Саша, как всегда, притворно сердито покрикивал на воспитанников и читал очередную лекцию по повторному курсу истории с упором на экономику. Сламщики вошли в класс и остановились. Потом Янкель подошел к Сашкецу и тихо проговорил:
- До свидания, дядя Саша. Мы уходим. Может, когда еще и встретимся...
- Ну что ж, ребятки, - сказал, поднимаясь, Алникпоп. - Конечно, встретимся. А вам и верно пора... пора начинать жить. Вон ведь какие гуси лапчатые выросли.
Он улыбнулся и протянул сламщикам руку.
- Желаю успехов. Прямой вам и хорошей дороги!..
- Спасибо, дядя Саша.
Урок был сорван, но Сашкец не сердился, не кричал, когда ребята всем классом вышли провожать товарищей. И тем, кто уходил, и тем, кто оставался, жалко было расставаться. Ведь почти три года провели под одной крышей, вместе бузили и учились, и даже ссоры сейчас было приятно вспомнить.
У выходных дверей остановились.
- Ну, до свидания, - буркнул Японец, хлопая по плечам сламщиков. - Топайте.
Носик его покраснел.
- Топайте, черти!..
- Всего хорошего вам, ребята!
- Вспоминайте Шкиду!
- Заглядывайте. Не забывайте товарищей!
- И вы не забывайте!..
Улигания сбилась в беспорядочную груду, все толкались, протискивались к уходившим, и каждый хотел что-нибудь сказать, чем-нибудь выразить свою дружбу.
Вышел дежурный и, лязгая ключом по скважине, стал открывать дверь.
- Ну, - сказал Янкель, берясь за дверную ручку, - не поминайте лихом, братцы!..
- Не помянем, не бойтесь.
- Пгощайте, юнкомцы! - крикнул Пантелеев, улыбаясь и сияя скулами. - Пгощайте, не забудьте найти тех, кто одеяла пгибгал!..
- Найдем! - дружно гаркнули вслед.
- Найдем, можете не беспокоиться.
Сламщики вышли. Хлопнула выходная дверь, брякнула раза три расшалившаяся цепочка, и, так же лязгая ключом по скважине, дежурный закрыл дверь.
- Ушли, - вслух подумал Японец и невольно вспомнил Цыгана, тоже ушедшего не так давно, вспомнил Гужбана, Бессовестного - и вслух закончил мысль: - Ушли и они, а скоро и я уйду! Дядя Саша, а ведь грустно все-таки, - сказал он, вглядываясь в морщинистое лицо халдея. Тот минуту подумал, поблескивая пенсне, потом тихо сказал:
- Да, грустно, конечно. Но ничего, еще увидитесь. Так надо. Они пошли жить.

ПОСЛЕДНИЕ МОГИКАНЕ

Марш дней. - Тройка фабзайцев. - Приходит весна. - Уходит Дзе. - Купец в защитной шинели. - Письмо от Цыгана. - Турне сламщиков. - Новый Цека и юные пионеры. - Еще два. - Последний абориген. - Даешь сырье.

Бежали дни... Не бежали: дни умеют бегать, когда надо, сейчас же они шли вымеренным маршем, шагали длинной, ровной вереницей, не обгоняя друг друга.
Как и в прошлом году, как и двести лет назад, пришел декабрь, окна подернулись узорчатой марлей инея, в классах и спальнях начали топить печи, и заниматься стали по десяти часов в день...
Потом пришел январь. В ночь на первое января, по достаточно окрепшей традиции, пили клюквенный морс, заменявший шампанское, ели пирог с яблочным повидлом и говорили тосты. В первый день нового года устроили учет: как и в прошлом году, приезжала Лилина и другие гости из губоно, Петропорта и соцвоса, говорили речи и отмечали успехи, достигнутые школой за год. В четвертом отделении возмужалые уже шкидцы проходили курс последнего класса единой школы, готовились к выпуску. Верхи поредели. Не было уже Янкеля, Пантелеева и Цыгана. В январе ушли еще трое - Воробьев, Тихиков и Горбушка. Их, как не отличавшихся особенными способностями и тягой к умственным наукам, Викниксор определил в фабзавуч одной из питерских типографий. Жили они первое время в Шкиде, потом перебрались в общежитие.
В феврале никто не ушел.
Никто не ушел и в марте.
Март, как всегда, сменил апрель. В городских скверах зазеленели почки, запахло тополем и вербой, на улицах снег делался похожим на халву. В середине апреля четвертое отделение лишилось еще одного - Джапаридзе. Не дождавшись экзаменов и выпуска, Дзе ушел к матери - помогать семье. Викниксор отпустил его, найдя, что парень выровнялся, жить и работать наверняка может и обществу вреда не принесет.
Уходили старые, приходили новые. Четвертый класс пополнялся слабо, младшие же чуть ли не каждый день встречали новичков - с Мытненки, из лавры, из "нормальных" детдомов и с улицы - беспризорных. Могикане уходили, оставляя традиции и давая место новому бытовому укладу.
В мае сдал зачет в военный вуз Купец - Офенбах. Карьера военного, прельщавшая шкидского Голиафа еще в приготовительных классах кадетского корпуса, снова соблазнила его. Он был счастлив, что сможет служить в Красной Армии. Через две педели после ухода из Шкиды Купа явился одетый в новенькую шинель с голубыми обшлагами и в шлем п с сияющей улыбкой заявил:
- В комсомол записался. Кандидатом.
От бычьего лица его веяло радостью. И после этого он часто наведывался в школу...
В мае же получили письмо от Громоносцева:
"Дорогие товарищи - Японец, Янкель, Пантелеев, Воробей, Кобчик и дры и дры!
Собрался наконец вам написать. Часто вспоминаю я вас и школу, но неправы вы будете, черти, если подумаете, что я несчастлив. Я счастлив, товарищи, лучшего я не могу желать и глуп был, когда плакал тогда на вокзале и в вагоне. Викниксор хорошо сделал, что определил меня сюда. Передайте ему привет и мое восхищение перед его талантом предугадывать жизнь, находить пути для нас.
Наверно, вы удивлены, чем я счастлив, что хорошего я нашел здесь? Долго рассказывать, да и боюсь - не поймете вы ни черта, не сумею я рассказать всего. Действительно, первые два месяца жизнь в техникуме доставляла мне мучения. Но мучиться долго не дали... Завалили работой. Чем ближе к весне, тем работы больше. Я увлекся и не заметил, как полюбил сельское хозяйство, крестьянскую жизнь.
Удивляетесь? Я сам удивляюсь, когда есть время, что за такой срок мои взгляды переменились. Как раньше я ненавидел сельский труд, в такой же степени сейчас влюблен в сеялки, молотилки, в племенных коров и в нашу маленькую метеорологическую станцию. Сейчас у нас идет посев, засеваем яровое. Я, как первокурсник, работаю не в поле, а в амбарах по разборке и рассортировке зерна. Эта, казалось бы, невеселая работа меня так увлекла, что и сказать не могу. Я уже чувствую, что люблю запах пшеничной пыли, удобренного поля, парного молока...
Недавно я работал на маслобойке. Работа эта для меня ответственная, и дали мне ее в первый раз. Я не справился, масло у меня получилось дурное. Я всю ночь проплакал, - не подумайте, что мне попало, нет, просто так, я чувствовал себя несчастным, оттого что плохо успел в любимом деле.
И еще чем я счастлив - эта учеба. Я не думал, когда ехал сюда, что здесь, кроме ухода за свиньями, занимаются чем-нибудь другим. Нет, здесь, а тем более зимой, я могу заниматься общеобразовательными науками, вволю читать книги.
Теперь - главное, о чем я должен вам сказать, не знаю, как бы поделикатнее выразиться. Одним словом, братья улигане, ваш друг и однокашник Колька Цыган разучился воровать. Правда, меня не тянуло к этому в последнее время и в Шкиде, но там случай наталкивал, заставлял совершать незаконное. Сейчас же ничто не заставит меня украсть, я это чувствую и верю в безошибочность этого чувства...
Я оглядываюсь назад. Четыре года тому назад я гопничал в Вяземской лавре, был стремщиком у хазушников. Тогда моей мечтой было сделаться хорошим вором, шнифером или квартирником. Я не думал тогда, что идеал мой может измениться. А сейчас я не верю своему прошлому, не верю, что когда-то я попал по подозрению в мокром деле в лавру, а потом и в Шкиду. Ей, Шкиде, я обязан своим настоящим и будущим.
Я записался в комсомол, уже состою действительным членом, пройдя полугодовой стаж кандидата. Уже выдвинулся - назначен инструктором кружка физической культуры. Так что за будущее свое я не боюсь - темного впереди ничего не видно.
Однако о себе, пожалуй, достаточно. Бессовестный и Бык тоже очень изменились внутренне и внешне. Бессовестный растолстел - не узнаете, если увидите, - и Бык тоже растолстел, хотя казалось, что при его комплекции это уже невозможно. Здесь его, между прочим, зовут Комолым быком.
Гужбана же в техникуме уже нет. У него, представьте, оказались способности к механике, и его перевели в Петроград, куда-то на завод или в профшколу - не знаю... Я рад, что он ушел. Он - единственный человек на свете, которого я искренне ненавижу.
У нас в техникуме учатся не только парни, но и девушки. Я закрутил с одной очень хорошенькой и очень умной. Думаю, что выбрал себе "товарища жизни". Мечтаем (не смейтесь, ребята) служить на благо обществу, а в частности советской деревне, рука об руку.
Пишу вам и не знаю - все ли, с кем заочно говорю, еще в Шкиде. Пишите, как у вас? Что делаете? Что нового?
Остаюсь старый шкидец, помнящий вас товарищ
Колька Цыган".
Тогда же получили письмо от Янкеля и Пантелеева. Они писали из Харькова, сообщали, что совершают поездку по южным губерниям корреспондентами какого-то киножурнала. Письмо их было коротко - открытка всего, - но от него веяло молодой свежестью и радостью.
В июне состоялся пленум Юнкома. В то время в Юнкоме уже числилось тридцать членов. На пленуме выступил Японец.
- Товарищи, - сказал он, - я буду говорить от лица основателей нашей организации, от лица Центрального комитета. В комитете уже не хватает троих, остались лишь я да Ельховский. Скоро уйдем и мы. Ставлю предложение - переизбрать Цека.
Предложение приняли и избрали новый Цека, переименовав его в Бюро. Председателем Бюро выбрали Старолинского - Голого барина.
В начале июля в Шкиде с разрешения губоно и губкома комсомола организовалось ядро юных пионеров, в которое на первых порах было принято всего шесть человек - наиболее окрепшие из малышей...
В августе ушли из школы Кальмот и Саша Пыльников. Кальмот уехал к матери. Пыльников сдал экзамен в Педагогический институт.
Последним уходил Японец.
Он пытался вместе с Сашей попасть в Педагогический, но не был принят за малый рост, недостаточно внушительный для звания халдея. Но в конце концов ушел и Японец. Нашел место заведующего клубом в одном из отделений милиции.
Так рассыпалось по разным городам и весям четвертое отделение, бывшее при основании Шкиды первым. Старые, матерые шкидцы ушли, на их место пришли новые.
Машина всосала следующую партию сырья.

ЭПИЛОГ, НАПИСАННЫЙ В 1926 ГОДУ

Со дня ухода последнего из первых прошло три года.
Не так давно мы, авторы этой книги, Янкель и Пантелеев, были на вечере в одном из заводских клубов. Там шла какая-то современная пьеса. После последнего акта, когда зрители собирались уже расходиться, на авансцену вышел невысокого роста человек с зачесанными назад волосами, в черной рабочей блузе, с красным значком на груди.
- Товарищи! - сказал он. - Прошу вас остаться на местах. Предлагаю устроить диспут по спектаклю.
Сначала мы не обратили на человека в блузе внимания, услыхав же голос и взглянув, узнали Японца. После диспута пробрались за кулисы, отыскали его. Он вырос за три года не больше чем на полдюйма, но возмужал и приобрел какую-то артистическую осанку.
- Япончик! - окликнули мы его. - Ты что здесь делаешь?
Встретив нас радостно, он долго не отвечал на вопрос, шмыгал носом, хлопал нас по плечам, потом сказал:
- Выступаю в роли помощника режиссера. Кончаю Институт сценических искусств. А это - практика.
Кроме того, Японец служит завклубом в одном из отделений ленинградской милиции, ведет работу по культпросвету.
От Японца мы узнали и о судьбах Пыльникова и Финкельштейна. Саша Пыльников, некогда ненавидевший халдеев и все к халдеям относящееся, сейчас сам почти халдей. Кончает Педагогический институт и уже практикуется в преподавательской работе.
Поэт Финкельштейн - Кобчик - учится в Техникуме речи, тоже на последнем курсе.
Купца мы встретили на улице. Он налетел на нас, огромный, возмужалый до неузнаваемости, одетый в длинную серую шинель, в новенький синий шлем и в сапоги со шпорами. На левом рукаве его красовались какие-то геометрические фигуры - не то квадраты, не то ромбы. Он - уже краском, красный офицер.
На улице же встретили мы и Воробья. Он бежал маленьким воробышком по мостовой, обегая тротуар и прохожих, сжимая под мышкой портфель.
- Воробей! - крикнули мы.
Он был рад видеть нас, но заявил, что очень спешит, и, пообещав зайти, побежал. День спустя он зашел к нам и рассказал о себе и о некоторых других шкидцах.
Работает он в типографии вместе с Кубышкой, Мамочкой, Горбушкой и Адмиралом. Все они комсомольцы и все активисты, сам же Воробей - секретарь коллектива. От Воробья же мы узнали о Голом барине и Гужбане. Голенький работает на "Красном треугольнике", Гужбан - на "Большевике".
И совсем уж недавно, совсем на днях, в нашу комнату ввалился огромный человек в непромокаемом пальто и высоких охотничьих сапогах. Лицо его, достаточно обросшее щетиной усов и бороды, показалось нам тем не менее знакомым.
- Цыган?! - вскричали мы.
- Он самый, сволочи, - ответил человек, и уже по построению этой фразы мы убедились, что перед нами действительно Цыган.
Он - агроном, приехал из совхоза, где работает уже больше года, в Питер по командировке. Ночевать он остался у нас.
Вечером, перед сном, мы сидели у открытого окна, говорили вполголоса, вспоминали Шкиду. Осенние сумерки. сырые и бледные, лезли в окно. В окно было видно, как на заднем дворе маленький парнишка гонял железный обруч, за забором слышалось пение "Буденного" и смех.
- А где теперь Бессовестный и Бык?
- Они еще в техникуме. В последнем классе.
- Изменились?
- Не узнаете!
Цыган минуту помолчал, смотря на нас, потом улыбнулся.
- И вы изменились. Ой, как изменились! Особенно Янкель. На "Янкеля" уж совсем и не похож.
- А Ленька на Пантелеева похож?
Цыган засмеялся.
- Шкида хоть кого изменит.
Потом прикурил погасшую цигарку махры, пустил синее облако за окно в густые уже сумерки...
- Помните? - сказал он и, наклонив голову, вполголоса запел:

Путь наш длинен и суров,
Много предстоит трудов,
Чтобы выйти в люди.






Примечания


Школа, о которой идет речь в этой повести, существовала на самом деле. Она была открыта в 1920 году на Старо-Петергофском проспекте (ныне проспект Газа), дом 19, в здании бывшего коммерческого училища. Назначение школа имела особое: это был интернат с закрытым режимом для малолетних правонарушителей, для трудных и беспризорных ребят.
"Республика Шкид" написана в соавторстве с Г.Белых (1906-1938) в необычайно короткий срок - за два-три месяца.
Первыми редакторами "Республики Шкид" стали С.Маршак и Е.Шварц. Книга вышла в начале 1927 года, ее появление стало событием в литературной жизни, она имела огромный читательский успех.
Вокруг повести завязалась полемика. На педагогических диспутах и в литературной критике много спорили о том, удачен или неудачен педагогический метод заведующего школой Викниксора, рассматривать ли книгу как документ-дневник школы имени Достоевского, где каждый факт абсолютно достоверен, или как художественное произведение, авторы которого имели право на домысел, на обобщение, на вольное изображение событий?
Н.К.Крупская увидела в жизнеописании республики Шкид черты дореволюционной бурсы. Отрицательно отозвался о педагогическом методе Викниксора А.С.Макаренко.
Иную точку зрения на "Республику Шкид" высказал М.Горький. Под свежим впечатлением от прочитанной книги он много раз пишет о ней в 1927 году: С.Н.Сергееву-Ценскому, М.М.Пришвину, К.А.Федину, А.С.Макаренко, колонистам в Куряж, дважды самим авторам, уделяет ей большое место в статье "Заметки читателя". С особым удовольствием Горький сообщает колонистам, что авторы книги - такие же в недавнем прошлом ребята, как и они, - "написали и напечатали удивительно интересную книгу и сделали ее талантливо, гораздо лучше, чем пишут многие писатели зрелого возраста".
Сам прошедший суровую школу, Горький находит в "Республике Шкид" отклик своему выстраданному опыту, своим убеждениям: "Для меня эта книга - праздник, она подтверждает мою веру в человека, самое удивительное, самое великое, что есть на земле нашей".
Повесть и прежде всего образ заведующего школой, президента республики Шкид Викниксора, помогли Горькому представить себе деятельность А.С.Макаренко. В письме к нему Горький сопоставляет двух педагогов, занимающихся одним и тем же делом: "...мне кажется, что Вы именно такой же большой человек, как Викниксор, если не больше него, именно такой же страстотерпец и подлинный друг детей...".
Не только для Горького, но и в сознании многих поколений читателей, деятелей педагогической науки, литературоведов президент республики Шкид существовал лишь как Викниксор. За последние годы усилиями литературной и педагогической критики, усилиями учеников и коллег многое сделано для того, чтобы дать всестороннюю оценку деятельности Виктора Николаевича Сороки-Росинского как выдающегося педагога, определить его несомненный вклад - практика и теоретика работы с трудными детьми - в развитие советской педагогической науки.
В.Н.Сорока-Росинский (1882-1960) окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Параллельно он занимался проблемами педагогики и психологии и прошел курс психопатологии под руководством академика Бехтерева.
К тому времени как он стал заведующим школой имени Достоевского, он имел уже пятнадцатилетний стаж педагогической работы и был автором многих серьезных исследований по вопросам школы, обучения и воспитания детей. Руководство этим интернатом для трудных детей в суровые годы войны, разрухи и голода было, вероятно, самым значительным делом его жизни. Мечтая о том, чтобы его питомцы стали полноправными гражданами, В.Н.Сорока-Росинский хотел, прежде всего, дать им образование, хотел пробудить у них интерес к учебе. Десять - двенадцать уроков в день! Это может показаться неправдоподобным. Но шкидцы понимали: учиться - значит "выйти в люди"; учиться - значит "добыть себе путевку в жизнь". Это стало их девизом, это звучало в их гимне. Культ учебы, поощрение литературной игры, издание рукописных газет и журналов - все это позволило впоследствии С.Маршаку сопоставить эту школу полутюремного режима с Царскосельским пушкинским Лицеем.
В конце жизни В.Н.Сорока-Росинский работал над книгой "Школа Достоевского". Она опубликована с сокращениями в издательстве "Знание" (М., 1978). В ней он представил картину жизни школы имени Достоевского и рассказал о своей педагогической деятельности, о своих коллегах по трудному делу воспитания бывших правонарушителей.
В.Н.Сорока-Росинский высоко оценил повесть своих воспитанников. С большой симпатией писал он об авторах, которые "вовсе не претендовали на роль летописцев школы Достоевского" и смело соединили "факты с вымыслом и прозаическую действительность с поэтической фантазией" ("Школа Достоевского". "Вечерняя красная газета", 1927, 20 мая).
Первое издание "Республики Шкид" вышло с иллюстрациями Н.Тырсы. До 1937 года она выдержала десять изданий только на русском языке. Долгое время затем, без малого четверть века, "Республики Шкид" не было в книжном обращении. Появление повести в 1960-1961 годах ("Советский писатель", 1960, Детгиз, 1961) можно считать вторым ее рождением. Готовя издание книги после такого большого перерыва, Л.Пантелеев проделал серьезную работу над текстом, заново (в третий раз) написал главу о Леньке Пантелееве, точнее расставил кое-где педагогические акценты. К новому изданию написал предисловие С.Маршак.
В 1966 году вышел фильм "Республика Шкид" (режиссер Г.Полока, в роли Викниксора снимался С.Юрский).
Размышляя, какой должна быть книга, которую бы разыскивали ребята, зачитывали ее до дыр и без которой не мыслили бы своего существования, С.Михалков называет два произведения - "Республика Шкид" и "Дневник Кости Рябцева": этим книгам было суждено "стать в известной степени основанием, фундаментом советской литературы для подростков". Замечательную силу этих книг Михалков видит в том, что они объясняют подростку его собственный мир и его самого. Вот почему, продолжает он, "каждому поколению, как воздух, как хлеб нужны и свое "Отрочество", и свое "В людях", и своя "Республика Шкид", и свой "Дневник Кости Рябцева"...".
"Республика Шкид" перешагнула через десятилетия. Можно без преувеличения сказать: она стала одной из самых любимых и популярных книг современной молодежной читательской аудитории. Повесть переведена на многие языки мира.

Г.Антонова, Е.Путилова
назад: Григорий Белых, Алексей Пантелеев. Республика ШКИД <<

Григорий Белых, Алексей Пантелеев. Республика ШКИД
   О "ШЕСТОЙ ДЕРЖАВЕ"


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация