<< Главная страница

13




Зима в Одессе была опять неуютная, холодная. На вокзале меня и на этот раз никто не встретил. Принаняв извозчика, я потащился в "Лондонскую".
Знакомый старик портье стоял за своей старомодной конторкой... Может быть, и не совсем к месту сейчас, но, чтобы слегка повеселить читателя, перескажу рассказ об этом портье, слышанный мною от К.И.Чуковского.
В конце двадцатых годов, приехав по делам в Одессу, Корней Иванович остановился в "Лондонской". В первый же день из номера у него унесли золотые часы. Конечно, он поспешил заявить об этом портье. Старик скинул с носа очки, внимательно, с неподдельным изумлением вгляделся в лицо Чуковского и голосом, полным пафоса и иронии, сказал:
- Часы? Золотые? У вас?!!
"После чего я почувствовал себя ничтожеством, авантюристом и клеветником", - закончил свой рассказ Корней Иванович.
Теперь перед этим портье стоял я.
- Здравствуйте, - сказал я.
- Здравствуйте, рад вас видеть, - сказал старый одессит.
- Мне нужен номер.
- Номеров, как вы знаете, нет.
- Что же мне делать?
- Могу выразить вам сочувствие.
- Все-таки. Подумайте.
- Хорошо. Подумаю. Есть люкс.
- Что ж. Придется взять люкс.
- Семьдесят рублей.
- В месяц?
- Может быть, согласимся считать за год?
Когда приезжаешь в любимый город не по служебным делам, не в командировку, а за свои кровные, и приезжаешь при этом не в качестве туриста, а в гнусном качестве ответчика, платить 70 рублей в сутки за ночлег ой как не хочется. Но что же было делать! Уплатил. Портье выдал ключ коридорному, и тот повел меня в мой семидесятирублевый номер. Это была целая квартира из трех комнат - мрачная, пыльная, давно никем не занимаемая. Коридорный провел меня по номеру, объяснил, что к чему:
- Это кабинет. Это спальня. Это гостиная...
Возле ванной была еще одна, совсем крохотная, очень уютная теплая комнатенка без дневного света. Там стояла старинная деревянная кровать-раскладушка.
- А тут что? - поинтересовался я.
- Это - людская так называемая. Для камардинера.
В тот же день я разыскал улицу Ласточкина и возбудил "встречный иск", то есть попросил студию полностью уплатить мне за написанный по ее заказу сценарий. Не помню что и как, но мое встречное исковое заявление приняли. Слушанье дела было назначено на следующее утро.
Вечер я провел невесело. В полном одиночестве поужинал в огромном и показавшемся мне на этот раз враждебно-холодным гостиничном ресторане, на улицу выходить не стал, поработал немного в "кабинете" за массивным министерским столом и рано лег спать. В номере было холодно, как в леднике. Постепенно я навалил на себя все, что можно было - два одеяла, покрывала, вторую подушку, - и все-таки заснуть не мог. Повертевшись часа два и выкурив целую пачку папирос, я наконец встал, перетащил свою постель в комнату возле ванной и остаток ночи блаженно проспал на раскладухе счастливца камердинера.
Разбудил меня телефон, задребезжавший в "кабинете". Я вскочил. Было уже светло. Аппарат без устали и как-то встревоженно трезвонил. Говорил директор ВУФКУ. Он только что приехал на фабрику, узнал о случившемся и пришел в ужас. Приносит извинения за неприличие, допущенное студией. Это - ошибка, во всем виновата бухгалтерия, "механически отнесшаяся к делу". Он очень просит меня поехать в суд, взять обратно мой встречный иск, а студия возьмет свой.
Конечно, я не стал торговаться, хотя мог, пожалуй, и поторговаться. Работа-то была сделана добросовестно, сдана вовремя. Однако я так рад был, что не надо судиться, тягаться, сутяжничать, что тотчас поехал на улицу Ласточкина и заявил об отказе от своего иска. Юрисконсульт кинофабрики был уже там, он при мне закрыл дело, еще раз принес мне от имени студии извинения и сказал, что меня просили заехать, поговорить о возможности работы над новым сценарием.
Этого я, конечно, делать не стал, на студию не поехал. Но, возвращаясь в гостиницу, зашел на телеграф и послал такую телеграмму приятельнице в Ленинград:
"С Одессой помирился ибо жестоко люблю ето падшее дитя".
Текст телеграммы запомнился потому, что ее, эту телеграмму, поначалу не хотели принимать. Средних лет дама (а может быть, и не дама, скорее всего не дама), прочитав внимательно написанное мною, вспыхнула и сказала:
- Этого я принять не могу.
- Почему не можете?
- Потому, что неприличных слов телеграф не передает.
- Помилуйте, а что же тут неприличного?!
- Вы сами знаете.
- Не знаю. Честное слово!
- Вот.
Я сунул голову в окошечко. Запачканный лиловыми чернилами палец ткнулся в слова "падшее дитя".
Я рассмеялся.
- Пожалуйста, прошу вас - проконсультируйтесь с вашим директором.
Она взяла телеграмму и ушла консультироваться. Потом вернулась, не глядя на меня опустилась на стул и молча, с брезгливым и даже оскорбленным выражением лица стала считать и пересчитывать слова - в том числе и те, неприличные...
В отличном настроении вошел я полчаса спустя в вестибюль "Лондонской". И тут меня ждала еще одна радость. Когда я подходил к портье брать ключ, откуда-то из темноты навстречу мне вышел Жан Ло в своем коричневом кожаном, сильно потрепанном, потрескавшемся пальто и в синем берете. А под руку с ним шла, улыбаясь, молодая, черненькая, тоненькая как тростинка, похожая чем-то на индианку женщина.


далее: 14 >>
назад: 12 <<

Алексей Иванович Пантелеев. Гостиница "Лондонская"
   1
   2
   3
   4
   5
   6
   7
   8
   9
   10
   11
   12
   13
   14
   15
   ПРИМЕЧАНИЯ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация