<< Главная страница

ГЛАВА VI




И с тех пор уже ни на одну минуту не утихала эта страшная гроза. И днем, и ночью, и под землей, и на земле, и в воздухе - гремело, рушилось, свистело, шипело, взвизгивало, трещало, стонало, ухало...
План мятежа, поднятого эсерами и белогвардейскими офицерами, был разработан заблаговременно, тщательно и осуществлен с быстротой молниеносной. На первых порах мятежникам действительно везло. В первый же день рано утром им удалось с налета захватить артиллерийский склад, банк, телеграф и все центральные советские учреждения города. Гарнизон Ярославля, состоявший из трех пехотных полков и оставшийся до конца верным рабоче-крестьянскому правительству, был расквартирован, как это всегда бывает, по окраинным районам города. Военный комиссар Ярославского округа, как и многие другие партийные и советские работники, был зверски убит мятежниками. Восстание застало врасплох командиров отрезанных одна от другой красноармейских частей. Артиллерии у них не было. Связи тоже. Все это было очень на руку мятежникам. Небольшая кучка эсеровских авантюристов, возглавлявшаяся царским полковником Перхуровым, очень быстро, буквально в течение нескольких часов, превратилась в значительную и даже грозную силу. К повстанцам примыкали слетевшиеся в Ярославль еще задолго до мятежа бывшие царские офицеры, притаившиеся эсеры и меньшевики, студенты местного лицея, гимназисты и всякий темный сброд, падкий на деньги, которыми Перхуров щедро оплачивал своих "добровольцев".
Перевес в военных силах был поначалу на стороне мятежников. Но на стороне красных была сила, не менее грозная. На их стороне был народ. В первый же день, как только весть о восстании долетела до заводских окраин города, рабочим ярославских фабрик было роздано оружие, и вчерашние слесари, фрезеровщики, обувщики, железнодорожные машинисты, мыловары, кожевники, ткачи и табачники вышли на улицу и бок о бок с красноармейцами храбро отражали натиск повстанцев.
Эти первые рукопашные, баррикадные стычки помешали распространению мятежа за пределы города.
И все-таки опасность была очень велика.
Не перхуровцы были опасны и не гимназисты, которые шли на смерть во имя "белой идеи". За спиной перхуровцев стояли капиталистические государства - Америка, Англия, Франция и другие. На их стороне была значительная часть крестьянства. Географическое положение Ярославля, его близость к Москве и к Петрограду, его ключевое, как говорят военные, положение на стратегических коммуникациях - во много раз усиливали опасность.
Руководители молодого Советского государства понимали это. Несмотря на трудность момента, на тяжелое положение на других фронтах, к Ярославлю были срочно брошены воинские подкрепления, авиация и артиллерия.
При этом дано было указание - щадить город.
Советское командование сделало попытку освободить Ярославль путем прямых атак. Но положение мятежников, засевших, как в крепости, в центральной части города, и большое количество пулеметов, которыми они располагали, превращали эти атаки в бесполезное кровопролитие.
Перхуровцам предложили сложить оружие. Они отказались.
И тогда - на второй день мятежа - заговорили советские пушки.
Уже первыми залпами шестидюймовых орудий были разбиты и выведены из строя электростанция, телефон и водопровод.
В городе начались пожары.
Гостиница "Европа", находившаяся в самом центре осажденного города, в непосредственной близости от перхуровского штаба, невольно оказалась одной из мишеней обстрела.
В первый же день из гостиницы бежали все, кто имел для этого хоть какую-нибудь возможность. Остались лишь те, кому бежать было некуда. Среди этих немногих оказались и Александра Сергеевна с Ленькой. Три дня они просидели в подвале, где кроме них оставалось еще десять-двенадцать человек, главным образом женщин и стариков. Всех мужчин, способных носить оружие, к этому времени перхуровцы насильно призвали в свою "добровольческую" армию.
В подвале круглые сутки было темно. Выгорели не только все свечи, но и спички. Кончались последние крохи еды.
По вечерам, когда Леньке приходилось ощупью пробираться в помещение с двумя нолями на дверке, он видел в лестничном окне страшное багровое зарево. Окно было похоже на открытую дверцу огромной печки.
На четвертый день утром Александра Сергеевна, покормив Леньку остатками нянькиных колобков и куличиков и высыпав себе в рот мелкую сухарную крошку, оставшуюся в просаленной бумаге, заявила, что пойдет наверх - выяснить, нельзя ли раздобыть чего-нибудь съестного.
- Сиди, пожалуйста, смирно, - сказала она. - Я скоро.
- Нет, - твердо сказал Ленька. - И я с тобой.
Она поняла, вероятно, что он одну ее не отпустит, подумала и со вздохом согласилась:
- Ну, что ж. На все воля божья. Идем...
Первое, что поразило Леньку, когда он очутился в длинном гостиничном коридоре, - это свет. В коридоре не было окон, электричество не горело, и все-таки после подвала здесь было почти ослепительно светло. Освоившись с этим отраженным, неизвестно откуда взявшимся светом, Ленька увидел, что в коридоре живут. То здесь, то там стояли у стены кровати, некоторые были завешаны пологами; люди сидели и лежали на чемоданах, узлах и корзинах, читали, чинили белье, играли в карты, что-то жевали и пили из жестяных кружек.
Коридор стал похож на вокзал или на цыганский табор.
Александра Сергеевна разговорилась с какой-то немолодой, очень строгой на вид, грузной женщиной в круглых очках. Женщина оказалась сельской учительницей из уезда. Перед самым восстанием она приехала в Ярославль на какую-то педагогическую конференцию и застряла в гостинице. Все первые дни мятежа она провела у себя в номере. Накануне, когда она ходила за кипятком в ресторан, в номер ее попал снаряд. Пришлось перебраться в коридор.
- И вам не страшно здесь? - удивилась Александра Сергеевна.
- Да ведь не страшнее, сударушка, чем другим, - ответила учительница. - А я, вы знаете, что делаю, матушка? Я, когда уж очень сильно пулять начинают, зонтиком закрываюсь.
И учительница с улыбкой показала на большой черный зонт, который лежал у нее в изножий кровати.
Эта суровая на вид женщина оказалась не только бодрой и бесстрашной, но и доброй. Она угостила Леньку и Александру Сергеевну ржаными сухарями, чаем и зеленым луком, который она купила на рынке в воскресенье, когда еще не так опасно было ходить по городу.
- Я и вчера вылазку делала, - сказала она улыбаясь. - Но это уж я так, по бабьей глупости. Никакие рынки и магазины в городе, конечно, не торгуют.
- Но, скажите, что же будет дальше? - спросила Александра Сергеевна.
- А что же может быть? Будет то, что этих негодяев переловят и поставят к стенке. А вот что будет с городом? Вы слышите, что делается?
За стеной стоял грозный однообразный гул, настолько однообразный, что он не замечался, не резал уха, не мешал слушать и говорить, как не мешает слушать и говорить стук мельницы или паровой машины.
- Значит, вы думаете, что красные возьмут город? - сказала Александра Сергеевна.
- А вы что, - сомневались, матушка? - усмехнулась старуха.
- И Москву тоже, значит, возьмут? - вмешался в разговор Ленька. Учительница строго посмотрела на него из-под очков и сказала:
- Это кто же, по-твоему, должен ее взять?
- Красные.
- Зачем же им, скажи, брать ее, если они и отдавать ее не собирались?
- Как? Ведь говорили...
- Говорили? Мало ли что говорят...
Опять это "мало ли что говорят"!..
"Значит, опять наврали?" - сердито подумал Ленька.


В тот же день Александра Сергеевна и Ленька перебрались из подвала в коридор. Устроились рядом с учительницей, имени которой Ленька никак не мог запомнить: звали ее Нонна Иеронимовна Тиросидонская. Из соседнего номера выкатили большую двуспальную кровать, где-то в другом этаже раздобыли подушки. В номерах гулял ветер, пахло дымом. И хотя подходить к окнам мать строго-настрого запретила Леньке, он успел все-таки увидеть темное, задымленное небо, разбитый угол дома и повисшую на каменном выступе детскую кроватку с блестящими никелированными шишечками.
Чай пили в ресторане. Теперь там даже днем царил полумрак, окна были заложены мешками с песком, только в одном окне наверху была оставлена узкая щель, в которую, как в тюремное окошко, скупо проникал уличный свет. Не было уже ни белых скатертей на столах, ни суетящихся официантов, ни хозяина за буфетной стойкой. Какой-то замухрыжистый старичок в грязном фартуке разносил по столам жиденький чай в стаканах без блюдечек и ложек. И все-таки в ресторане было всегда полно. За стенами бушевала гроза, а за столиками пили, ели, разговаривали, шутили, смеялись, спорили...
Иногда появлялся в ресторане старик Поярков. С деланной улыбкой, больше чем обычно выпячивая живот, позвякивая связкой ключей, проходил он мимо пустой буфетной стойки, смахивал с прилавка бумажку, ставил на место стул, поправлял клеенку на столе.
- Ну, как? Что нового? - спрашивали у него.
- Отлично, отлично, - говорил он, потирая осунувшуюся щеку.
Однажды он подошел к столику, за которым сидели Александра Сергеевна и Ленька.
- Ну что, как, чиж паленый? - сказал он, потрепав Леньку за ухо. - Страшновато небось?
- Нет, - ответил Ленька. - Мы пгивыкли.
- Вон как! Быстро вы...
- Мы из Петрограда, - с улыбкой объяснила Александра Сергеевна.
- Вон что? Значит, воробьи стреляные?..
Хозяин постоял, поиграл ключами и хотел уже идти, но вдруг повернулся к Александре Сергеевне и сказал:
- Да, кстати, сударыня... я хотел спросить... Вы тут на днях разговаривали с молодым человеком...
- С каким молодым человеком?
- А такой... блондин... высокий... в курточке вроде как у жирафа...
Ленька взглянул на мать и увидел, как изменилось, стало напряженным, суровым и холодным ее лицо.
- Ах, я понимаю, о ком вы спрашиваете, - спокойно сказала она. - Действительно, оказалось, что мы с ним старые знакомые - еще по Петрограду. Это двоюродный брат одной моей гимназической подруги - Мальцевой. Вероятно, вы знаете - известный фабрикант Мальцев.
- Ну как же!.. Хрусталь и посуда.
- Вот, вот... А почему, собственно, вы интересуетесь им?
- Да так просто. Личность показалась знакомой. А где же он тут проживает?
- Если не ошибаюсь, он живет у своего дяди, где-то на Казанском бульваре.
- А дядю его вы тоже знаете?
- Нет, дядю не знаю.
- Так. Ну, извините... Не темно вам тут, у этой баррикады?
- Нет, благодарю вас, ничего...
Хозяин поклонился и отошел к буфету. Ленька еще раз посмотрел на мать. Она сидела все с тем же, незнакомым ему, суровым и напряженным лицом. Он ничего не сказал ей и ни о чем не спросил.


...В листовках и воззваниях, которые ежедневно выпускали мятежники, они сулили населению горы всякой благодати, сытую жизнь, вольную торговлю... На самом же деле они не смогли даже наладить снабжение обывателей продовольствием из тех запасов, которые в городе имелись. В Ярославле начинался голод.
Уже который день по-настоящему голодали и Александра Сергеевна с Ленькой. Тиросидонская, чем могла, делилась с ними, но ведь и у нее были не бог весть какие запасы. Горсточки сухарей, которую, краснея, брала у нее Александра Сергеевна, хватало лишь на то, чтобы, посасывая их вместо сахара, выпить два-три стакана чая. Но скоро и чаем стало нельзя напиваться вволю. В городе не стало воды.
Однажды утром Ленька проснулся и обнаружил, что матери возле него нет. Не было на месте и Нонны Иеронимовны. Он подремал еще полчаса или час, очнулся - их все не было. Забеспокоившись, он быстро оделся и пошел узнавать у соседей: не видел ли кто-нибудь его матери и старухи в круглых очках? Нет, никто не заметил, когда и куда они ушли...
Женщины вернулись часа через полтора, когда Ленька уже весь истомился страхами. Он и обрадовался и огорчился одновременно, когда увидел, что мать и учительница смеются и громко разговаривают.
- Мама! - накинулся он на нее. - Ты где была? Куда вы ходили?
- В город, мой дорогой, в город мы ходили.
- Под обстрелом?!
- Ничего не поделаешь, милый. Жизнь такова, что приходится быть храброй.
- Но почему же ты мне ничего не сказала, не разбудила?
- Прости, детка. Я знала, что ты обязательно привяжешься... Зато смотри, с какими мы вернулись трофеями!..
Трофеи действительно были богатые: фунтов пять колотого сахара и огромное количество настоящего цейлонского кофе. Этими светло-зелеными, защитного цвета зернышками были доверху набиты и сумки, и ридикюли, и карманы обеих женщин.
- Вы где это купили? - удивился Ленька.
Женщины переглянулись и рассмеялись.
- Совсем недалеко, мой дорогой. В магазине "Сиу и компания", напротив... Ходили чуть ли не по всему городу, два раза чуть под пули не угодили, а оказалось, что "счастье так близко, так возможно"...
- А разве магазин торгует?
- Нет, разумеется.
- Значит, вы что, просто так взяли?
- Короче говоря, ты хочешь сказать, что твоя мать - магазинная воровка? Нет, золотко. Взять "просто так" нам не позволила совесть. Мы положили с Нонной Иеронимовной в кассу по двадцать пять рублей...


В тот же день кофе изжарили, смололи и собирались варить. Но, чтобы сварить его, требовалась вода, а воды не было.
Обычно воду для питья приносил за небольшую плату рыженький веснушчатый мальчик, сын гостиничного швейцара. Имени мальчика никто в гостинице не знал, звали его просто Рыжик или Водонос. Несколько раз в день, под обстрелом, с опасностью для жизни, бегал этот храбрый паренек на Волгу или на Которосль, возвращаясь оттуда с двумя полными ведрами.
Александра Сергеевна дала Леньке денег, поручила ему найти Рыжика и купить у него воды. Ленька взял большой стеклянный кувшин и отправился искать Рыжика.
На дверях швейцарской, где жил со своим родителем маленький водонос, висел замок. Не оказалось Рыжика и на кухне. Продолжая поиски, Ленька вышел во двор. Рыжика и там не было. И тут Леньку осенила мысль, которой он сначала и сам испугался.
"А что, если сходить за водой самому?" - подумал он. Ворота на улицу были открыты. Дул ветер, попахивало дымом, где-то очень близко гремели орудийные разрывы. Было и соблазнительно и страшновато, - ведь все-таки и дороги он не знает, и у матери не спросился.
"Э, ладно, - сказал он себе. - Если старые женщины, такие как Нонна Иеронимовна, ходят, то почему же я не могу? Они с мамой тоже ушли - ничего мне не сказали".
И ноги сами собой вынесли Леньку в переулок.
Здесь еще ядовитее пахло пожаром. В конце улицы горел многоэтажный дом, - в черном столбе дыма неторопливо, лениво, то исчезая, то появляясь вновь, бежали к небу огромные тусклые языки рыжеватого пламени. Мостовая на всем протяжении улицы была засыпана кирпичом, щебнем, битым стеклом. Куда ни глянешь, - мертво и пусто. Мертвые стоят дома с выбитыми стеклами, с осыпавшейся штукатуркой, с дырами в стенах. Кажется, что и в домах никого не осталось. Но вот в одном из окон второго этажа раздвинулась тюлевая занавеска, и оттуда осторожно выглянуло испуганное лицо пожилой женщины.
Размахивая кувшином, Ленька перебежал улицу.
- Мадам... простите, - закричал он, - вы не знаете, где тут Волга?
Старуха ошарашенно посмотрела на него, выставилась из окна и спросила:
- Чего тебе?
- Я говорю, где Волга находится, вы не знаете?
- Иди... иди... убьют, - прошамкала старуха и отпрянула, пропала за своей занавеской.
"Куда же идти?" - задумался мальчик.
У подъезда поблескивала медная дощечка:

ЗУБНОЙ ВРАЧЪ

"Загадаю, - решил Ленька. - Если в словах "зубной врач" количество букв четное, - пойду направо, если нечетное - налево".
Этим несложным способом решения трудных жизненных вопросов он пользовался давно, с тех пор как научился читать.
Сейчас его судьбу решил твердый знак, буква, которую при желании можно было и не брать в расчет, так как к этому времени ни твердого знака, ни ятя, ни фиты, ни ижицы уже не существовало в русском алфавите.
Ленька пошел налево и почти сразу же очутился на площади перед театром. Проходя мимо этого большого, похожего на Мариинский театр, здания, он с удивлением остановился. Ему показалось, что за стенами театра поют. Он хотел подойти ближе, но в это время из-за угла театра неторопливой походкой вышел человек в военной форме с винтовкой на плече и с белой повязкой на рукаве.
- Эй, ты! Шпингалет! Куда? - закричал он и, скинув с плеча ружье, быстро пошел по направлению к Леньке.
Мальчик на минуту застыл, но, увидев поближе свирепое лицо часового, сорвался с места и сломя голову побежал в переулок. Не успел он пробежать и двадцати шагов, как услыхал у себя над головой противный курлыкающий звук, и тотчас где-то впереди, на противоположной стороне улицы, поднялся к небу высокий и густой фонтан дыма, раздался оглушительный грохот, что-то посыпалось, повалился на мостовую фонарь...
Ленька с перепугу не сообразил, что на улице разорвался снаряд; ему показалось, что стреляют именно в него, поэтому он кинулся не назад, а вперед, проскочил мимо зияющей и дымящейся воронки, свернул за угол, пробежал по какой-то куче хрустящего и скрипящего стекла, еще раз куда-то свернул, выбежал на бульвар; и тут почти в упор его окликнули:
- Стой!


...Потом, вспоминая, он не раз удивлялся, как это он не уронил тогда своего стеклянного кувшина. Отшатнувшись, он увидел наставленный на него блестящий винтовочный штык, высокого бородатого офицера в пенсне, еще каких-то вооруженных военных, а за ними - толпу оборванных, худых, закоптелых и небритых людей. Испуганно разглядывая их, Ленька не сразу расслышал, как офицер в пенсне спросил у него:
- Куда и откуда?
- Что? - не понял Ленька.
- Я спрашиваю: как попал сюда? Кто такой?
- Я... я за водой ходил...
- Куда за водой?
- На Волгу.
- А где живешь?
- В гостинице... в "Европе"... на Власьевской улице... с мамой...
- Вот как? Живешь с мамой в "Европе" на Власьевской улице, ходил на Волгу за водой, а бежишь от Волги с пустым кувшином? Обыскать! - приказал офицер.
Коченея от ужаса, Ленька почувствовал, как в карманы его штанов залезли чужие руки. Эти же руки похлопали его по спине, по животу, под мышками.
- Оружия нет, господин поручик. Десять рублей советских денег и носовой платок.
- Не имеет значения. Взять!..
- А ну! - сказал человек, который обыскивал Леньку, и толкнул мальчика в плечо.
- Куда? Зачем? - закричал Ленька.
Его еще раз толкнули - на этот раз прикладом. Он споткнулся, опять чуть не выронил кувшина и громко заплакал.
- А, дьяволы, что делают! - сказал кто-то в толпе арестованных. - Ребенка и того не жалеют...
- Беги, парень, чего смотришь, - басом сказал кто-то другой. Из-за спины офицера, усмехаясь, смотрел на Леньку немолодой человек в промасленной, как у паровозного машиниста, куртке. "Беги", - еще раз сказал он ему глазами. И было в этом взгляде что-то такое, что заставило Леньку послушаться. Он отскочил в сторону, пригнулся и с быстротой, с какой никогда в жизни не бегал, помчался вниз по бульвару.
- Сто-о-ой! - заверещало у него за спиной, и в то же мгновенье мальчик услышал, как над головой у него засвистело, что-то сильно ударило его в левую руку, что-то зазвенело, рассыпалось... Он кинулся направо, заметил в ограде бульвара чугунную вертушку турникета, ударился о нее животом, упал на песчаную дорожку, вскочил, захромал, на ходу потер колено, побежал наискось, удачно проскочил через второй турникет, пересек мостовую, свернул в переулок и, увидев распахнутую настежь магазинную дверь, скатился по ступенькам вниз и задыхаясь упал на какой-то ящик или бочонок.
Только тут он обнаружил, что левая рука его все еще сжимает стеклянную дужку от кувшина. Самого кувшина не было.


...Он не сразу сообразил, что это значит. Куда девался кувшин? Где и когда он разбился? И вдруг вспомнил, как сильно тряхнуло давеча его руку, и понял: в кувшин попала пуля. И не какая-нибудь, не шальная, а та самая пуля, которая метила не в кувшин, а в его собственную голову или спину.
Ленькина спина с опозданием дрогнула и похолодела. Но тут же он почувствовал и что-то похожее на гордость: в самом деле, ведь не всякому мальчику и не каждый день приходится попадать под ружейный огонь! И все-таки минут пять Ленька сидел в прохладной темноте магазина, не решаясь не только выйти на улицу, но и сделать лишнее движение...
Наконец, когда сердце его слегка успокоилось, а глаза освоились с полумраком, он встал, прошелся по магазину и огляделся.
Это был какой-то не совсем обыкновенный магазин. Торговали здесь странными вещами. На полу и на полках стояли и лежали новенькие блестящие плуги, сепараторы, пчелиные ульи, дымари, сетки, веялки, грабли, подойники... Одна из полок была сплошь завалена книгами и брошюрами. По соседству висели хомуты, вожжи и чересседельники. На другой полке лежали, сложенные пирамидкой, запечатанные пакеты и коробки с загадочными названиями: "суперфосфат", "каинит", "томас-шлак"... Тут же стояли, выстроившись в ряд, узенькие плоские бидончики с очень яркими этикетками. На одной из этих цветастых бумажек Ленька прочел: "Бордосская жидкость".
"Что это за жидкость такая?" - без особого интереса подумал он. И вдруг ясно представилось ему: солнечный летний день, огород на чельцовских задворках, синевато-зеленые кустики помидоров и большая смуглая нога, стоящая на заступе...
Да, теперь он не сомневался, - это была та самая бордосская жидкость, помидорное лекарство, о котором так мечтал и в котором так нуждался Василий Федорович Кривцов.
Мальчик стянул с полки самый большой бидончик. Он оказался довольно тяжелым - фунтов на пять весом.
"Ничего, как-нибудь дотащу, довезу", - подумал Ленька, и почему-то ему сразу стало уютнее и веселее в этом холодном, заброшенном магазине.
Теперь, когда был сделан первый шаг, мальчик осмелел и более решительно продолжал свои изыскания. Очутившись за прилавком и выдвинув один из ящиков, которые тянулись вдоль всей задней стены магазина, он обнаружил, что ящик полон каких-то мелких зеленовато-коричневых семечек. Наклонившись, он понюхал их. Пахли они довольно вкусно. Оставалось раскусить одно семечко и убедиться, что семечко хоть и горьковато на вкус, а все-таки вполне съедобно. Уже набив полные карманы этим не известным ему даже по названию продуктом и сунув под мышку жестянку с бордосской жидкостью, Ленька вдруг спохватился и сообразил, что взял эти вещи бесплатно, то есть, попросту говоря, украл. Вспомнив, как поступили в подобном случае мать и Нонна Иеронимовна, он порылся в набитом семечками кармане, с трудом извлек оттуда измятую десятирублевку и, не найдя в магазине кассы, положил бумажку на прилавок, придавив ее для верности маленькой полуфунтовой гирей.
...Идти без кувшина за водой не имело смысла. Надо было спешить домой. Смутно предчувствуя, какие трудности ожидают его на этом пути, Ленька не стал медлить и выбрался из магазина на улицу. Что это была за улица, он не имел представления, даже не помнил, с какой стороны выбежал на нее. Оставалось или идти наугад, или прибегнуть к знакомому средству: испытывать судьбу. Над дверью магазина, из которого он только что вышел, висела темно-синяя вывеска:

ПОТРЕБИТЕЛЬСКОЕ ОБЩЕСТВО
"СЕЛЬСКИЙ ХОЗЯИН"

"Если в слове "общество" чет, - пойду направо, если нечет, - налево", - загадал Ленька.
На этот раз ему приказано было идти направо. Но уже на первом перекрестке нужно было снова спрашивать судьбу: куда сворачивать? Вывесок поблизости не было, пришлось свернуть, куда глаза глядели.
Минут десять Ленька блуждал по пустынным улицам и переулкам, обходил развалины домов, натыкался на вывороченные с корнем деревья, на телеграфные столбы, на искореженные листы кровельного железа...
Один раз он увидел в конце улицы людей. От радости он чуть не закричал, побежал и вдруг заметил, что на плечах у людей сверкают погоны. Два офицера, согнувшись, как бурлаки, тащили на лямках тяжелый пулемет. На Ленькино счастье, они не заметили его, свернули за угол, а Ленька постоял, вздохнул и поплелся дальше.
Через несколько минут он увидел вещи еще более страшные. Он набрел на настоящую уличную баррикаду.
У полуразрушенного кирпичного здания, где совсем недавно работала какая-нибудь маленькая фабрика или мастерская, переулок от одного тротуара до другого был завален дровами, рельсами, железными бочками... Здесь же лежал, опрокинутый набок, фаэтон с лакированными оглоблями, на фаэтоне стояла никелированная кровать, на кровати возвышалась целая гора матрацев. То тут, то там торчали из этого сложного сооружения и другие предметы, которые очень странно было видеть на улице: кухонный стол, этажерка, конторское бюро, цинковое корыто, десятичные весы...
В одном месте стена баррикады была разворочена, похоже, что сюда стреляли прямой наводкой из пушки.
Вокруг никого не было. Грохот артиллерийской канонады доносился издалека. Набравшись храбрости, Ленька приблизился к баррикаде, заглянул в пролом и застыл от ужаса.
На мостовой лежали - кто на спине, кто боком, кто скорчившись - мертвые люди. Один из них, в полосатой матросской тельняшке, широко раскинув ноги, сидел на тротуаре, привалившись затылком к кирпичной стене фабрики. На лбу и на щеке его застыл ручеек крови, остановившиеся глаза смотрели куда-то вверх, туда, где над Ленькиной головой на телефонных проводах чирикали воробьи. А над кучерявой головой матроса чуть заметно белела нескладная, наполовину стертая надпись, выведенная наискось по стене куском штукатурки:

Перхуровцы гады ваша песенька спета
Да здравств...

Под ногами у Леньки валялись ружья, патроны, гильзы, пулеметные ленты. В другое время его мальчишеское сердце не устояло бы перед соблазном набить полные карманы этими драгоценностями. Но сейчас ему ничего не хотелось. "Домой, скорей домой, к маме", - думал он, убегая из этого страшного места.
На перекрестке двух улиц он налетел на телеграфные провода, которые причудливыми клубками висели в воздухе и петляли по мостовой. Мальчик упал, запутался, с трудом выбрался из железной паутины и повернул обратно.
Сжимая под мышкой потяжелевший бидончик с бордосской жидкостью, он брел наугад, сворачивал то направо, то налево, петлял, выходил на те самые улицы, где только что был... Таким образом он очутился у развалин какой-то большой церкви или монастыря. За оградой мелькали черные фигуры. Два монаха - один толстый, с пухлым белым лицом и с реденькой бородкой, другой совсем молоденький, худенький, наверно, еще не монах, а послушник, - вооруженные один ломом, а другой киркой, копошились на груде кирпича, стекла и развороченного железа, извлекая из-под обломков здания какие-то книги в кожаных переплетах, серебряные подсвечники, чаши...
- Батюшки, - окликнул монахов Ленька, - скажите, пожалуйста, простите, - вы не знаете, где тут "Европа"?
Толстый очень сердито, а послушник - по-мальчишески весело, с любопытством посмотрели в его сторону.
- Тут, братец ты мой, Аз-зия, а не Европа, - сквозь зубы ответил толстяк.
- Нет, правда, - упавшим голосом сказал Ленька. Но монахи не ответили ему и продолжали работать. Ленька постоял, помолчал и пошел дальше.
Горло у него давно пересохло. Он умирал от жажды.
На углу улицы, на сохранившемся обломке древней монастырской стены он прочел пожелтевшее и побуревшее от кирпичной пыли извещение Добровольческого штаба:

"...имеются точные сведения о подходе к Ярославлю
сильных подкреплений из регулярных войск... В уездах все
больше и больше разрастается восстание крестьян, по
точным сведениям, в 3-х уездах свергнули и свергают
власть большевиков... По донесениям из волостей, в
настоящее время к Ярославлю массами подходят
крестьянские повстанцы"...

"Все врут... гады", - сердито подумал Ленька и, оглянувшись, сорвал объявление, скомкал его и бросил.
Свернув еще раз за угол, он попал на широкую, застроенную высокими домами улицу, прошел мимо заколоченного газетного киоска и остановился перед витриной магазина. Голова у него кружилась, ноги не хотели идти. Облокотившись на поручень витрины, он тупо смотрел на большую, расколотую сверху донизу кремово-белую вазу, на которой красным и черным были изображены крохотные китайские домики с загнутыми по краям крышами, косоглазые китаянки с плоскими зонтами, сидящие по-восточному длиннокосые и длинноусые китайцы...
Что-то вдруг осенило мальчика.
Он быстро оглянулся и увидел на противоположной стороне улицы большой четырехэтажный дом или, вернее, то, что осталось от дома. Угловая часть его была разрушена снарядами, в двух или трех местах по фасаду зияли огромные бреши. Над всем вторым этажом тянулась когда-то черная железная вывеска, начала и конца которой сейчас не было, сохранилось только шесть золотых букв:

ИЦА ЕВР

Ленька стоял на мостовой перед гостиницей и, задрав голову, с ужасом разглядывал эти страшные руины. Что такое? Неужели это тот самый дом, где они живут? Или, может быть, все это случилось, пока он бегал по городу?!
Дверь в ресторан была открыта. В вестибюле никого не было, только пыльный седой медведь стоял в полумраке, протягивая зачем-то черный железный подносик с кусочками штукатурки на нем.
Хватаясь руками за бархатные перила, забыв об усталости, Ленька мчался по широкой лестнице, на стенах которой бородатый Сусанин по-прежнему завлекал поляков, а наполеоновские солдаты все еще убегали из России...
В коридоре он услышал взволнованный голос матери. Она говорила кому-то:
- В длинных черных брюках... Стриженный под машинку... В руках у него был графин...
- Мама! - закричал Ленька. И сразу увидел мать, а рядом с нею - Нонну Иеронимовну и какого-то незнакомого старичка в белой панамке. Тиросидонская стояла, опираясь на зонт, и с гневом смотрела на приближающегося мальчика.
- Ха-рош! - воскликнула она.
- Ага! Нашелся? - обрадовался старичок.
- Безобразник, ты где был? - накинулась на Леньку мать.
Он ждал этого. Он знал, что его будут бранить. Но сейчас ему все равно.
- Пожалуйста, прошу вас, - говорит он, опускаясь на постель, - дайте мне пить!..
- Нет, ты все-таки изволь отвечать мне, негодный мальчишка: где ты пропадал? В конце концов это переходит всякие границы. Мы искали тебя по всему дому, перебудоражили всю гостиницу...
- Ну, где? Ну, ты же знаешь, - бормочет Ленька. - Гыжика искал.
- Какого Рыжика? Где ты его мог искать? Он давно здесь, давно принес воду... Между прочим, ты знаешь, сколько времени ты его искал?
- Дайте же пить! - умоляет Ленька.
- На, на, пей, разбойник, - говорит, появляясь откуда-то, Тиросидонская.
Ему подают большую эмалированную кружку, в которой колышется, ходит кругами черная, пахнущая свежестью вода. Зубы его стучат о железо. Горло сводит судорогой.
- Где же ты все-таки околачивался? - спрашивает учительница.
- Представьте, оказывается этот противный мальчишка полтора часа искал Рыжика!
- Искал Рыжика?!
Ленька допил воду. Голова его клонится к подушке.
- Оставьте, не мучьте меня, - говорит он, закрывая глаза. - Никого я не искал. Я ходил за водой.
- Куда??!
Ленька не видит, а скорее чувствует, как мать всплескивает руками.
- Боже мой! Нет, Нонна Иеронимовна, вы подумайте! Один! В город! На Волгу! За водой!! И с дифтеритом! У него же дифтерит!
- Ха-рош! - повторяет учительница, но на этот раз не так свирепо, пожалуй, даже с некоторым одобрением. - Ну и как? Достал?
- Нонна Иеронимовна! - хнычет Ленька. - Оставьте меня, пожалуйста. Я спать хочу.
Голова его глубже вдавливается в подушку. Ему кажется, что на минуту он засыпает. Замелькали перед глазами дома с мертвыми окнами, падающий фонарный столб, бородатый офицер в пенсне, фаэтон с поднятыми к небу оглоблями...
Но вот он чувствует, как на лоб ему легла знакомая теплая ладошка.
- Нонна Иеронимовна, милая, взгляните, пожалуйста, - слышит он встревоженный голос матери.
- Что такое?
- Вам не кажется, что у него жар?
Другая, шершавая, не по-женски грубая рука трогает Ленькину голову.
- А ну вас!.. Полно вам, тетенька! Какой там жар! Устал безобразник, набегался, вот его и размочалило. Оставьте его, пусть поспит часок-другой.
- Постойте, а где же кувшин? Ведь он уходил с кувшином.
"Ни за что не скажу, - думает Ленька, стискивая зубы. - Она с ума сойдет, если узнает".
- Газбился, - говорит он, уткнувшись носом в подушку.
- Та-ак, - смеется Нонна Иеронимовна. - Хорош водонос, нечего сказать!..
- А это что такое? Что это еще за банка? Нонна Иеронимовна, посмотрите.
- Оставьте, - говорит Ленька и, нащупав рукой бидончик, прижимает его к себе. - Не трогайте, пожалуйста. Это богдосская жидкость.
- Батюшки! А это что такое? Александра Сергеевна, взгляните! Что это там течет?
Ленька быстро садится и открывает глаза. Из карманов его сыплются, жиденькой струйкой текут на стеганое одеяло, а оттуда на пол - зеленовато-коричневые зернышки.
- Что это такое? - с удивлением спрашивают обе женщины.
Ответить на этот вопрос не так просто.
- Это я купил, - говорит Ленька, подгребая рукой зернышки. - Это есть можно.
- Есть можно?
Тиросидонская нагнулась и внимательно разглядывает сквозь очки Ленькины трофеи.
- А ты знаешь, между прочим, что это такое? - спрашивает она.
- Нет, не знаю.
Старуха долго и густо хохочет.
- Дурачок ты, дурачок. Это же конопляное семечко!
- Ну и что ж, что конопляное?
- А то, мой друг, что добрые люди канареек этим семечком кормят!..
Оказалось, однако, что конопляное семя годится в пищу не только канарейкам. Уже вечером Ленька с аппетитом ел не очень складные, рассыпающиеся, но очень вкусные лепешки, от которых пахло халвой, постным маслом и еще чем-то, что действительно отдаленно напоминало запах птичьей клетки.
А ночью Ленька плохо спал, во сне ворочался, вскрикивал, и Александра Сергеевна, которая тоже не ложилась до рассвета, боялась, не отравился ли мальчик.
Он так и не рассказал ей о том, что он видел и что с ним случилось на ярославских улицах.


...Два дня спустя в обеденный час Александра Сергеевна и Ленька сидели в гостиничном ресторане на своем обычном месте у окна, доедали конопляные лепешки и с наслаждением потягивали стакан за стаканом сладкий, пахучий, одуряюще крепкий кофе.
В ресторане кутила компания военных. За двумя столиками, сдвинутыми вместе, застланными одной скатертью и заставленными бутылками и закусками, сидело человек десять офицеров, в том числе один подполковник и один штабс-капитан. Офицеры были уже сильно пьяны, говорили наперебой, не слушая друг друга, ссорились, хохотали, провозглашали тосты, а пожилой подполковник в расстегнутом френче, привалившись спиной к спинке стула и низко опустив голову, размахивал, как дирижерской палочкой, столовым ножом и густым бычьим голосом пел:

Ар-ружьем на солнце сверрркая,
Пад звуки л-лихих трррубачей,
На улице пыль падыма-ая,
Пррахадил полк гусар-усачей

Штабс-капитан, высокий, лысеющий, большеглазый, с черными усами, несколько раз подходил к столику Александры Сергеевны.
- Вы не скучаете, сударыня? - говорил он, облокачиваясь на спинку Ленькиного стула. - Может быть, так сказать, украсите своим присутствием нашу холостяцкую компанию?
- Нет, благодарю вас, - улыбаясь, отвечала Александра Сергеевна. - Меня вполне устраивает компания, в которой я нахожусь.
- Сын? - говорил он, надавливая пальцем на Ленькин затылок.
- Да, сын.
Через минуту усатый штабс-капитан снова, покачиваясь, шел к их столику. Двумя пальцами он держал за бумажный хвостик большую пеструю конфету.
- Сын, возьми!..
- Я? - сказал Ленька.
- Да, ты.
Ленька посмотрел на мать.
- Ну, что ж, - сказала она. - Поблагодари господина офицера и...
Ленька привстал, сказал "благодагю вас" и, посмотрев на конфету, сунул ее в карман.
- Почему? - сказал офицер. - Сейчас, сию минуту изволь кушать.
- Я после, - покраснев, пробормотал Ленька.
- Оставьте его, - вступилась за Леньку мать. - Он так давно не видел конфет, что, вероятно, хочет растянуть удовольствие.
- Растянуть удовольствие? Гм... Мы тоже, вы знаете, хотели бы растянуть удовольствие... Вы разрешите? - сказал офицер, взявшись за спинку стула.
- К сожалению, мы сейчас уходим, - сказала Александра Сергеевна.
- Ах, вот...
Глаза офицера налились кровью.
- Не желаете? Гнушаетесь, тэк сказать, обществом боевого русского офицера?! От ворот поворот, тэк сказать?.. Ну, что ж...
Он щелкнул каблуками, резко повернулся и, стараясь идти прямо, а от этого еще больше качаясь, вернулся к своим собутыльникам.
Несколько раз появлялся в ресторане старик Поярков. С рассеянным видом он ходил между столиков, заговаривал то с одним, то с другим, заглядывал за прилавок, выдвигал какие-то ящики... На пирующих офицеров он посматривал, как показалось Леньке, строго и даже неприязненно. Впрочем, не он один смотрел на них так. Давно уже перестали встречать добровольцев аплодисментами, ничего не осталось от того непомерного обожания, которым на первых порах окружила буржуазная публика мятежников. На каждом шагу случалось теперь Леньке слышать насмешливые и даже злобные замечания по адресу повстанцев.
- Авантюристы!.. Тоже - выдумали на свой риск начинать такое дело!
- Действительно! Герои называются!..
- Довоевались! Вандейцы!.. Наполеоны без пяти минут...
Конечно, подобные разговоры велись не открыто, а вполголоса, тишком, за спиной белогвардейцев.
И сейчас громко разговаривали и шумели только за столом офицеров. Да разве еще Ленька вел себя несколько оживленнее, чем обычно. Чувствуя от слишком крепкого кофе приятное кружение в голове и задорное щекотание в мускулах, мальчик без причины смеялся, вертелся на стуле и даже пробовал подтягивать вполголоса пьяному подполковнику, который, сползая все ниже и ниже со стула, никак не мог допеть до конца песенку про гусар-усачей...
Внезапно Ленька увидел настороженный взгляд матери и оглянулся.
В дверях стоял белокурый парень в клетчатой куртке. Он смешно жмурился и двигал бровями, - войдя с улицы, трудно было сразу освоиться с полумраком, который царил в ресторане.
Вероятно, он задержался у входа слишком долго, - на него обратили внимание. За столом офицеров стало тише.
Александра Сергеевна нервно постукивала пальцами по клеенке стола. И Ленька тоже почувствовал, как защемило, заекало у него сердце.
Когда молодой человек, вытянув, как слепой, руку, шагнул вперед, Александра Сергеевна привстала над стулом и громко окликнула его:
- Мсье Захаров!
Он с удивлением посмотрел на нее, прищурился и подошел к столику:
- Вы меня?
- Да.
- Ах, здравствуйте, - сказал он радостно. - Я не узнал. А ведь я именно вас и разыскиваю.
Улыбаясь, она протянула ему руку. Он пожал ее. С улыбкой она показала на стул:
- Садитесь.
Он сел.
- Но в чем дело? - сказал он, засмеявшись. - Почему Захаров? И почему мусью?
- Ах, не все ли равно, - проговорила она уже без улыбки и другим голосом. - Надо же мне было вас как-нибудь назвать. А вообще - сию же минуту уходите отсюда. Вы слышите?
- Почему?
- Потому что за вами следят. Вас разыскивают. О вас спрашивали.
Белокурый подумал, подымил из своего деревянного мундштучка.
- Хорошо, - сказал он. - Спасибо. Я сейчас уйду. Но я хотел вот о чем вас спросить...
- Поскорее, пожалуйста.
- У вас нет намерения бежать?
- Куда? Откуда?
- Из города.
- А разве есть возможность?
- Я только что узнал, что есть. И вполне реальная...
- Ха! Это что за шпак?! - произнес за Ленькиной спиной пьяный голос.
У столика, расставив ноги, засунув одну руку за кожаный пояс, а другую в карман галифе, стоял, покачиваясь, усатый штабс-капитан. Перекосив в злобной улыбке лицо, он с бешенством смотрел на молодого человека.
- Я спрашиваю: что это за морда? А?..
Молодой человек шумно отодвинул стул и поднялся.
- Что вам угодно? - сказал он негромко.
В эту минуту Ленька поднял голову и увидел старика Пояркова. Хозяин стоял у буфетной стойки. Брови его были высоко подняты, пальцы быстро-быстро перебирали золотую цепочку на животе.
- Мама, мама, - зашептал Ленька. Но она или не поняла его, или не расслышала.
Лицо офицера медленно зеленело.
- Что-о? - хрипел он, надвигаясь на молодого человека. - Меня? Мне? Угодно? Меня... угодно?!.
Рука его, царапая ногтями сукно френча, тянулась к съехавшей на спину кобуре.
Александра Сергеевна быстро поднялась и встала между мужчинами.
- Милостивый государь, - сказала она зазвеневшим голосом. - Я прошу вас... сию же минуту... Вы слышите?
- Эй, Дорошкевич... Не бузи! - крикнули с офицерского стола.
Штабс-капитан бегло оглянулся и снял руку с кобуры. Покачиваясь на носках, он мутными, молочно-голубыми глазами смотрел на побледневшую женщину.
- Вы слышите?! - повторила она.
- Да-с. Я вас слушаю, - сказал он, покачиваясь и подпрыгивая, как в седле. - Я все оч-чень хорошо слышу. Вы, сударыня, если мне не изменяет... э... собирались уходить? А? Ах, простите! - воскликнул он. - Пардон! Я не заметил. У вас... у вас свидание!..
И он, пятясь и по-шутовски раскланиваясь, стал отступать от столика.
Тем временем Поярков на цыпочках пробирался к выходу.
- Мама! Да посмотри же! - не выдержав, крикнул Ленька.
Она повернула голову, все сразу поняла и опустилась на стул.
- Ах, знаете, вы мне надоели, - громко сказала она, обращаясь к молодому человеку. - Уходите!
- Простите, - опешил тот, - я не понимаю...
- Боже мой, да что тут понимать? Я говорю вам: убирайтесь вон! Вы слышите? - шепнула она. - Бегите!..
Но было уже поздно.
Хлопнула дверь, и в ресторан шумно вошли один за другим три вооруженных человека в штатском. У одного из них, грузного, широкоплечего, в соломенном картузе, рукав был перехвачен белой повязкой. Почти тотчас в дверь боком протиснулся и старик Поярков. Он что-то шепнул человеку с повязкой, тот наклонил голову, прищурился и решительно шагнул к столику Александры Сергеевны.
Услышав за спиной шаги, молодой человек повернулся, вздрогнул и крепко, словно собираясь выжимать рукой двухпудовую гирю, сдавил спинку стула.
- Прошу извинения, - сухо сказал человек с повязкой, небрежно кидая руку под козырек соломенной фуражки. - Покажите ваши документы.
- Вы ко мне?
- Да, к вам.
- А кто вы такой?
- Имею полномочия.
- Пожалуйста, предъявите их.
Человек с повязкой вынул из кармана браунинг.
- Дайте документы, - негромко сказал он. За его спиной боком стоял и прислушивался к разговору старик Поярков.
Молодой человек подумал и сунул руку в карман.
- У меня документов нет, - сказал он.
- Выньте руку. Где же они?
- Документы? Они пропали в номере.
- В каком номере? Где вы живете?
- Я жил в другой гостинице. В гостинице "Вена". Номер девятнадцатый, если вас это так интересует. Но гостиница эта, как вы сами, вероятно, знаете, разрушена...
- Ах, вот как? Разрушена? Значит, никаких документов, удостоверяющих личность, у вас нет? А фамилия ваша?
- Фамилия моя - Захаров. Я из Петрограда... Студент... приехал к родственникам на каникулы...
Человек в соломенном картузе покосился на Пояркова.
- Нехорошо, молодой человек, - сказал тот, выступая вперед и усмехаясь. - Врете ведь вы, батенька. Фамилия-то ведь ваша не Захаров, а Лодыгин.
- Ошибаетесь, - негромко сказал молодой человек.
- Нет, сударь, не ошибаюсь. Стояли вы не в "Вене", а у нас - в сто четвертом номере. И прибыли не из Петрограда, а из города Иваново-Вознесенска... И уж если хотите знать, даже и профессия ваша и та в книге для проезжающих записана.
Съежившись, подобрав под сиденье стула окаменевшие, застывшие ноги, Ленька не мигая смотрел на этого пожилого, полного, такого добродушного на вид человека, который даже и сейчас чем-то напоминал ему его покойного деда.
Александра Сергеевна, откинувшись на спинку стула, тяжело дышала. Глаза ее были полузакрыты, ноготь мизинца резал, крестил, царапал зеленую, мокрую от пролитого кофе клеенку. Молодой человек искоса взглянул на нее, снял руку со стула и выпрямился.
- Ну что ж, - сказал он другим голосом. - Хорошо. Только давайте, уважаемые, выберем для объяснений другое место.
- Место уж мы, уважаемый, выберем сами, - сквозь зубы проговорил человек с повязкой и мотнул головой в сторону двери.
Сделав два шага, Лодыгин остановился. Леньке показалось, что он хочет что-то сказать ему или матери. Человек с повязкой сильно толкнул его браунингом в спину.
- А ну, пошел, не задерживаться! - крикнул он.
Молодой человек, не ожидая удара, споткнулся.
- Осторожно! - сказал он очень тихо.
Его еще раз ударили. Он опять споткнулся и чуть не упал.
За столом офицеров раздался громкий хохот.
- А-а! Большевик! Засыпался, молодчик? Дайте, дайте ему, братцы!.. К стенке его, каналью!..
Провожаемый смехом, он шел к выходу. Уже в дверях он оглянулся, прищурился и громко, на весь ресторан, но очень спокойно, легко и даже, как показалось Леньке, весело сказал:
- Смеется тот, кто смеется последний!..
Ленька на всю жизнь запомнил и эту фразу, и голос, каким она была сказана. Даже и сейчас еще она звучит в его ушах.
Дверь хлопнула.
Александра Сергеевна сидела, закрыв руками лицо. Плечи ее дергались.
- Мама... не надо, - прохныкал Ленька.
К столику, покачиваясь, опять подходил пьяный штабс-капитан.
Александра Сергеевна вскочила. Офицер что-то хотел сказать ей. Он улыбался и покручивал ус. Она изо всех сил ударила его в грудь. Он схватился за стул, не удержался и упал. Она побежала к выходу. Ленька за ней...


Когда они поднялись к себе в коридор, Александра Сергеевна упала на кровать и зарыдала. У Леньки у самого стучали зубы, но он успокаивал мать, бегал к Рыжику за водой, доставал у соседей валерьянку...
Возвращаясь из кухни, он услышал на лестнице, площадкой ниже, голос старика Пояркова.
- Кокнули молодчика, - говорил кому-то хозяин гостиницы своим добродушным стариковским голосом.
- Без суда и следствия?
- Ну какие уж тут, батенька, суды и следствия!.. Вывели на улицу - и к стенке.
- Большевик?
- Корреспондент ихней газеты из Иваново-Вознесенска...
Ленька вернулся к матери. Он ничего не сказал ей. Но когда она слегка успокоилась и задремала, он вышел на лестницу, прижался горячим лбом к стене и громко заплакал.
Слезы душили его, они ручьями текли по носу, по щекам, стекали за воротник рубашки.
Захлебываясь, он полез в карман за платком. Вместе с грязной скомканной тряпочкой, которая еще недавно носила название носового платка, он вытащил из кармана смявшуюся и ставшую мягкой, как желе, конфету. От конфеты пахло шоколадом, помадкой, забытыми запахами кондитерского магазина. Он отошел в угол, бросил конфету на каменный пол и с наслаждением, какого никогда раньше не испытывал, примял, раздавил ее, как паука, носком сандалии. Потом счистил о ребро ступени прилипшую к подошве бумажку, вытер слезы и вернулся в коридор.
Мать лежала, уткнувшись лицом в подушку. Плечи ее дергались.
- Мамочка, ты что? Что с тобой?
- Ничего, детка, - глухо ответила она сквозь слезы. - Оставь меня. У меня немножко болят зубы.
Он не знал, что делать, чем ей помочь. Как на грех, не было дома Нонны Иеронимовны. Старуха с утра ушла в город и до сих пор не возвратилась.
Через некоторое время начался сильный обстрел района. Опять все вокруг содрогалось и ходило ходуном.
Ленька прилег рядом с матерью на кровать. Уткнувшись лицом в подушку, мать тихо стонала. Он обнял ее, нащупал рукой щеку, погладил ее.
- Мамуся, бедненькая... Дать тебе еще валерьянки?
- Не надо, мальчик. Уйди. Помолчим давай. Сейчас все пройдет...
Он лежал, молчал, поглаживал ее щеку.
Вдруг его со страшной силой подбросило на кровати. Что-то рухнуло в самом конце коридора, и яркий, кроваво-красный свет хлынул в открывшуюся пробоину. Все вокруг повскакали.
- Что еще? Что там такое?
- Снаряд пробил стену.
- Ну, слава богу!.. Не было бы счастья... Хоть посветлей будет.
Багровый отсвет гигантского пожара заливал коридор. Стало еще больше похоже на цыганский табор.
Внезапно Ленька увидел в конце коридора женскую фигуру. Этот высокий черный силуэт словно вынырнул прямо из огня.
- Мама, смотри! Это же Нонна Иеронимовна идет...
Старуха была, как всегда, бодра, спокойна и даже весела. В руке она держала свой неизменный зонт...
- Ну и погодка! - сказала она, присаживаясь на краешек постели и обмахиваясь, как веером, зонтом. - Так и пуляют, так и пуляют... А вы что это разнюнились, голубушка?
- У мамы зубы болят, - объяснил Ленька.
- Ну? Сквозняком небось надуло?
- Вы где были, Нонна Иеронимовна? - не открывая глаз, простонала Александра Сергеевна. - Я страшно беспокоилась.
- Где была? Не за пустяками ходила, матушка. Важные новости узнала.
Учительница оглянулась и, хотя поблизости никого, кроме Леньки, не было, шепотом сказала:
- Бежать хотите?
- Куда?
- На волю.
- А разве можно?
- В том и дело, что можно. Мы тут с вами сидим, а в городе, оказывается, уже который день эвакуация идет. Красные обещали мирному населению беспрепятственный выход из города. А эти мерзавцы, представьте, не только не известили об этом жителей, но еще и всячески скрывают это...
- Мама, бежим! - всполошился Ленька.
- Да, да, - проговорила она, не открывая глаз. - Бежать, бежать без оглядки!..
- А силенок-то у вас хватит, бабонька?
- Нонна Иеронимовна, вы бы знали!.. Я готова ползти... готова на костылях идти, - только подальше от этого ада...
- Ну, что ж. Тогда не будем откладывать. Завтра утречком и двинемся. Через Волгу-матушку перемахнем и...
Александра Сергеевна повернулась и открыла глаза.
- Как? Через Волгу? На ту сторону? По воде?
Ленька знал, что мать всю жизнь смертельно боялась воды. Она даже дачи никогда не снимала в местах, где поблизости была река или озеро.
- Мама... ничего, - забормотал он, заметив, как побледнела мать. - Бежим давай! Не бойся... не утонем...
- Ну, что ж, - сказала она, помолчав. - Как хотите... Я готова.


В эту ночь Ленька долго не мог заснуть. Задремал он только под утро, и почти сразу же, как ему показалось, его разбудили.
Мать и Нонна Иеронимовна стояли уже совсем готовые к путешествию. За плечами у Тиросидонской висел плотненький, ладно пригнанный, застегнутый на все пуговки и ремешки рюкзак.
- Ну, батенька, и мастак ты спать, - сказала она Леньке.
- Какой мастак? Я и не спал вовсе, - обиделся Ленька.
- Не спал? Вы слыхали?! Полчаса минимум будили мужичка... А ну, живо сбегай умойся, и - в добрый путь.
Ленька побрызгал на себя остатками теплой и не очень чистой воды, привел, насколько это было возможно, в порядок свой окончательно обтрепавшийся костюм и уже направился к выходу, как вдруг вспомнил что-то и повернул обратно.
- Куда? - окликнула его Тиросидонская.
- Идите... идите... я сейчас... я догоню вас.
В углу под кроватью стоял жестяной бидончик. Отыскав обрывок газеты, Ленька тщательно завернул в него свое сокровище, сунул под мышку и побежал к лестнице.
- Что это? - удивилась учительница. - А! Знаменитая барселонская жидкость?!
- Леша!! - взмолилась Александра Сергеевна. - Умоляю тебя: оставь ты ее, пожалуйста! Ну куда ты с ней будешь таскаться?
- Нет, не оставлю, - сказал Ленька, сжимая под мышкой бидончик. - А во-вторых, - повернулся он к Тиросидонской, - это не барселонская жидкость, а бордосская.
- Ну, знаешь, - хрен редьки не слаще. Разница не велика. Гляди, батенька, намучаешься.
- Не намучаюсь, не бойтесь, - храбро ответил Ленька.
На улицах было еще совсем тихо, когда они вышли из подъезда гостиницы. Утро только-только занималось. На засыпанных стеклом и кирпичом мостовых хозяйничали воробьи. Где-то за бульваром привычно и даже приятно для слуха постукивал пулемет. Сквозь густую пелену черного и серого дыма, висевшую над развалинами домов, пробивались первые лучи солнца. Было похоже на солнечное затмение.
У театра какие-то люди в черных затрепанных куртках и в круглых фуражках без козырьков сидели на корточках и чистили песком медные котелки.
- Это же немцы, - сказал, останавливаясь, Ленька. - Мама, откуда здесь немцы?
- Идем, детка. Не оглядывайся, - сказала мать.
- Нет, правда... Нонна Иеронимовна, это ведь немцы?
- Это пленные, - объяснила учительница. - Говорят, белогвардейцы хотели заставить этих несчастных воевать на своей стороне, а когда немцы отказались, - загнали их сюда - в самое пекло - в центр города.
"Значит, это они пели третьего дня", - подумал Ленька. И вспомнил, что именно здесь начались тогда его мытарства.
У входа на бульвар беглецов остановил патруль.
- Куда?
- Да вот перебираемся в более безопасное место, - с улыбкой ответила Тиросидонская.
- Бежите?
- Зачем же бежать? Идем, как видите...
Пикетчики мрачно переглянулись, ничего не сказали, перекинули на плечах винтовки и пошли дальше.
- Завидуют, голубчики, - усмехнулась Тиросидонская.
На бульваре тоже никого не было. Стояли пустые скамейки. Празднично, по-летнему пахли зацветающие липы, и сильный медвяный аромат их не заглушали даже угарные запахи пожара.
Через турникет вышли на улицу, и вдруг под ногами у Леньки что-то хрустнуло. Он оглянулся. Что это? Неужели он не ошибается? На булыжниках мостовой, раскиданные в разные стороны, радужно блестели на солнце большие и маленькие осколки стекла.
"А где же пуля?" - успел подумать Ленька и даже поискал глазами: не видно ли где-нибудь сплющенного кусочка свинца?
- Леша, что ты там разглядываешь? Иди, не задерживайся, пожалуйста! - окликнула его мать.
"Знала бы она", - подумал мальчик, прибавляя шагу.
Миновали бульвар, свернули в переулок, и вдруг над головами засвистело, защелкало, заулюлюкало, и на глазах у Леньки от высокого белого забора отскочил и рассыпался, упав на тротуар, большой кусок штукатурки.
- А ну, быстренько сюда! - скомандовала Нонна Иеронимовна, перебегая улицу.
Пули свистели на разные голоса.
- Александра Сергеевна, барыня, вы что же ковыряетесь? - рассердилась учительница. - Это вам не дождик и не серпантин-конфетти. Или вам жизнь надоела?
- Не знаю, но мне почему-то ничуть не страшно, - сказала Александра Сергеевна, без особой поспешности переходя мостовую. - Ведь мы в Петрограде к пулям успели привыкнуть.
- Вы-то к ним привыкли и даже, может быть, успели полюбить их, а вот любят ли они вас, - это вопрос...
Ленька поежился. Ему вспомнился убитый матрос на тротуаре, у развалин фабрики.
- Мама, правда, ты поосторожней! - крикнул он.
- Ты что, мальчик, - боишься?
- Я-то не боюсь...
- Ну, а я тем паче... Нонна Иеронимовна... скажите... а на чем нам придется плыть?
- Куда плыть? Ах, через Волгу-то? На плотах, матушка, на плотах.
Александра Сергеевна остановилась.
- Нет, вы шутите!..
- Шучу, шучу... Не бледнейте, сударыня. Пароходы специальные ходят через Волгу. Соглашение будто бы такое есть между воюющими сторонами... А вот - легка на помине! - и сама Волга-матушка.
Где-то очень-очень далеко внизу, за чугунной решеткой ограды, за белыми лестничными ступенями, за каменными площадками, за крышами, трубами и зелеными садами, Ленька увидел ослепительно сверкающую широкую ленту реки.
"Господи, как это близко, оказывается, - подумал он, - а я-то, дурачина, бегал, искал!"
Через несколько минут путники шагали уже по набережной, где толпилось и шумело много таких же, как они, беглецов. За голубым плавучим домиком пристани покачивался и дымил маленький белый пароходик.
Тиросидонская ушла узнавать о посадке, а Ленька с матерью остались на набережной.
У парапета лестницы, ведущей в город, расположилось бивуаком какое-то белогвардейское подразделение. Собранные в козлы, поблескивали штыками винтовки. Маленький серо-зеленый ручной пулемет угрожающе уставился черным глазом в сторону Волги. Из цинковых ящиков с нерусскими надписями аппетитно выглядывала красная медь патронов.
Несколько офицеров сидели, покуривая папироски, на каменном парапете, другие - в одиночку и парочками - расхаживали по набережной, прислушиваясь к разговорам беженцев, поглядывая на них пасмурно, с наигранным презрением... Вид у них у всех был обтрепанный, многие были небриты, на сапогах и обмотках толстым слоем лежала пыль.
В одном из этих прогуливающихся офицеров Ленька узнал молодого Пояркова. Подпоручик тоже заметил его.
- Постой, - сказал он, останавливаясь, своему товарищу. - Я где-то видел этого мальчика. Эй, шкет! - окликнул он Леньку.
Ленька метнул на него исподлобья мрачный взгляд и ничего не ответил.
- Ты, с пакетом, я тебя спрашиваю. Ты откуда?
- Я не шкет, - пробурчал Ленька, теснее прижимаясь к матери.
Офицер поднял глаза и узнал Александру Сергеевну.
- Ах, простите, - сказал он, отдавая честь. - Мы знакомы, кажется?
- Я не помню.
- Ну, как же?.. В один прекрасный день мы с отцом привели к вам в подвал заблудшую овцу... Забыли?
- Да... я вспомнила, - сказала она сухо. - Простите, нам надо идти...
- Сматываете удочки?
- Что вы сказали?
- Я говорю: собираетесь бежать?
- Да. Хотим попытаться.
- Через Волгу?
- Да.
- На пароходе?
- Да... На пароходе.
- Ну, ну, - сказал он, усмехнувшись. - Ни пуха вам ни пера. А вы, я вижу, бесстрашная женщина...
- Простите, я не понимаю... что вы хотите сказать? - побледнела Александра Сергеевна.
- А то, что я вам, сударыня, искренне, по-дружески, не советовал бы подвергать такому риску и себя и ребенка.
- Какому риску? Разве это опасно?
- Значит, вы не знаете, что большевики с моста расстреливают лодки и пароходы, которые идут на тот берег?
- С какого моста?
- А вон - с Американского моста, который виден отсюда.
- Нет, скажите, - неужели это правда?
- Прошу прощения, сударыня, с вами говорит русский офицер. Вчера под вечер на этом самом месте на моих глазах затонул обстрелянный большевиками пароход "Пчелка".
- Боже мой! Какой ужас! Что же делать?!
- Мама... ничего... не потонем, дай бог, - забормотал Ленька, с ненавистью поглядывая на Пояркова.
Офицер приложил руку к козырьку.
- Желаю здравствовать, - сказал он холодно. - Считаю своим долгом предупредить вас, а решать, конечно, придется вам самим.
И, повернувшись на каблуках, он отошел к ожидавшему его товарищу.
Через минуту из толпы вынырнула грузная фигура Нонны Иеронимовны. Размахивая своим огромным зонтом, она еще издали кричала:
- Идемте, голубчики, скорей, живенько! Посадка начинается.
Александра Сергеевна торопливо пересказала ей то, что услышала от Пояркова.
- Да что он врет, каналья?! - рассвирепела учительница. - Клеветник этакий! Амфибия! Где он?..
И, подняв над головой зонт, старуха оглянулась с таким видом, словно собиралась собственноручно, врукопашную расправиться с клеветником...


...И все-таки эта двадцатиминутная поездка не была приятной и спокойной.
Все эти двадцать минут Александра Сергеевна просидела ни жива ни мертва. Ленька успокаивал ее, даже посмеивался над ней, но и сам чувствовал, как при каждом ударе машины и при каждом всплеске воды за бортом екает и сжимается его сердце. Ему было и страшно и тянуло к окну - посмотреть, что делается на реке, далеко ли до берега и виден ли мост.
- Леша! - поминутно вскрикивала мать. - Я, кажется, просила тебя?!. Отодвинься от окна!..
- Я только чуть-чуть... одним глазом...
- Боже мой! Ты, я вижу, намерен свести меня в могилу!.. Кому я говорю? Сядь на место!..
Но он все-таки успел на секунду выглянуть в квадратное, забрызганное водой окошко. И первое, что увидел, - это длинный, многопролетный железнодорожный мост, пересекавший реку. До моста было далеко, - может быть, верста или больше, но Леньке показалось, что за железными фермами моста он видит людей: на мосту что-то шевелилось и поблескивало. Вздрогнув, он отшатнулся от окна и побоялся взглянуть на мать, чтобы не заразить ее своим страхом. Но ее и пугать не надо было... Только старуха Тиросидонская чувствовала себя, как всегда, прекрасно. Положив на колени свой туго набитый мешок и черный зонт, она шутила, смеялась, подтрунивала над трусами и паникерами, которых и на пароходе оказалось немало.
Но вот машина под ногами у Леньки застучала потише, вот что-то заклокотало и забурлило и сразу смолкло. Только чувствовалось плавное движение и покачивание парохода.
- Что это? - прошептала Александра Сергеевна, подняв глаза на учительницу.
- Кончено, матушка, - ответила та, поднимаясь и закидывая за спину рюкзак. - С приездом вас...
Минуту спустя шумная толпа беженцев, весело переговариваясь, уже поднималась по отлогому берегу - туда, где виднелись какие-то низенькие приземистые строения, заборы, кусты и белые колпаки нобелевских цистерн.
Казалось, что все страхи остались позади...
И вдруг Ленька услышал у себя над головой знакомый улюлюкающий свист. Он увидел, что все вокруг побежали, и тоже побежал.
- Что случилось? - в который раз за эти дни спрашивали вокруг.
- Стреляют.
- Кто стреляет?
- Да вы что, - не видите? Красные открыли огонь с моста!
Кто-то толкнул Леньку, он споткнулся, уронил свой сверток, нагнулся, чтобы поднять его, и увидел, что действительно стреляют с железнодорожного моста. Но тут же он понял, почему стреляют.
По сходням, ведущим с парохода на берег, низко наклоняясь и закрывая руками головы, бежали один за другим люди в военной форме. Прыгая на берег, они разбегались в разные стороны.
- Смотри! - сказала Нонна Иеронимовна, схватив Леньку за плечо. - Смотри, мальчик! И запомни!.. Это называется - крысы, бегущие с тонущего корабля.


Через час беженцы уже сидели на крылечке лесного хутора, верстах в четырех от города, пили парное молоко и с наслаждением ели черный пахучий деревенский хлеб.
Постепенно на хуторе собралось еще человек двадцать беглецов из Ярославля.
Где-то далеко бушевала гроза, где-то еще ухало и грохотало, а здесь, в маленьком хуторском садике, летали пчелы, щебетали птицы, мутно поблескивал и попахивал уютным дымком большой медный самовар; люди сидели на свежей зеленой траве, пили, закусывали, наперебой говорили, смеялись и уже не серьезно, а шутя рассказывали о тех страхах, которые им только что довелось пережить.
Были тут смешные и занятные люди.
Была молодая красивая московская дама с двумя близорукими девочками-близнецами. Вспоминая об ужасах, которые они испытали в Ярославле, дама поминутно закатывала глаза и говорила:
- Мне лихо было!.. Ой, не могу, до чего лихо мне, лихо было!..
Девочки робко усмехались, щурились и поглядывали на Леньку, который тоже иногда посматривал в их сторону, но при этом усиленно хмурился и начинал с деловым видом поправлять ремешок на сандалии.
Был среди беженцев толстый румянощекий парень, - как говорили, купеческий сынок, - которого сопровождал дядька, старик по имени Зиновьич. Над румяным детиной все смеялись. Рассказывали, что в Ярославле он жил в гостинице "Петроград", в угловом номере. Ночью снарядом оторвало весь угол дома, комната превратилась в открытую террасу, а парень так и проспал до утра, ничего не заметив и не услышав. Вокруг хохотали, а детина пил чай, прилежно дул на блюдечко и, тупо улыбаясь, смотрел в одну точку. Ленька тоже смеялся, но смешным ему казалось не то, что у детины такой крепкий сон, а то, что его, почти взрослого человека, водит за руку дядька. Это было как-то старомодно, по-книжному причудливо, и, хотя купчик не был ничем похож на Гринева, а скорее на Обломова или на Митрофанушку, Леньке вспомнилась "Капитанская дочка" Пушкина.
Много шутили и подтрунивали и над другим молодым человеком, над каким-то счетоводом или конторщиком из Углича, которого звали Николай Александрович Романов. Говорили, что это переодетый и загримированный Николай II, бежавший из своей екатеринбургской ссылки. Конторщик на бывшего царя ничем не походил, был выше его и лицо у него было бритое, но Леньку занимало смотреть на этого человека и думать: а что если это и верно Николай Второй?.. Что ж удивительного: усы и бородку сбрил, щеки подрумянил, а ноги... Что ж, и ноги, наверно, можно подлиннее сделать!.. Он даже пересел поближе к конторщику, чтобы посмотреть, не на высоких ли каблуках у него штиблеты...
Лежа в высокой густой траве, Ленька смотрел в голубое чистое небо, прислушивался к щебету птиц, к разговорам, к смеху, к звону посуды... Все плохое забылось, было легко, весело, похоже на пикник.
Развеселилась даже Нонна Иеронимовна.
Когда был допит второй самовар и все поднялись, чтобы продолжать путешествие, Ленька вспомнил о бордосской жидкости и стал искать бидончик.
- Да оставь ты, наконец, свою бандуру! - закричала на него учительница.
- Какую бандуру? - заинтересовались вокруг. - Разве мальчик - музыкант?
- Ого! Еще какой!..
Леньку окружили, стали просить, чтобы он показал, что у него за музыка такая. Ленька засмущался, покраснел, стал отнекиваться. Но в конце концов ему пришлось не только развернуть пакет и показать бидончик, но и объяснить, зачем он ему нужен.
Никто из его объяснений ничего не понял, только девочки-близнецы слушали Леньку с интересом, и одна из них даже потрогала осторожно бидончик пальцем.
Шумная веселая компания, растянувшись длинной цепочкой, шла извилистой лесной дорогой. Позади всех тащился со своей бандурой Ленька. Он был обижен, дулся на Нонну Иеронимовну. Учительница несколько раз оглядывалась, искала его глазами, потом сошла с дороги, подождала мальчика и пошла рядом.
- Ну, что? - улыбнулась она.
- Ничего, - пробурчал Ленька.
- Не сердись, Алексей - божий человече, - сказала старуха. - Ты - молодец, доброе дело делаешь. Хороший, говоришь, дядька этот твой Василий Федорыч?
- Да. Хогоший, - ответил Ленька.
- А кто он?
Леньке было трудно объяснить, кто такой Василий Федорович. Просто хороший человек. А почему хороший, - этого словами не расскажешь. Вот Нонна Иеронимовна тоже ведь хорошая. А собственно, - чем? Смеется, грубит, кричит, как извозчик, шуточки вышучивает!..
Весь день шли - полями, лесами, дорогами, тропинками и межами. Заходили в деревни и на хутора, пили молоко, не щадя животов объедались хлебом, творогом, огурцами, салом, курятиной.
Постепенно компания беженцев таяла, рассеивалась. Почти в каждой деревне с кем-нибудь прощались, кто-нибудь уходил, отставал, сворачивал в сторону. Отстала московская красавица со своими близорукими девочками. Ушел на Гаврилов Ям розовощекий детина с дядькой Зиновьичем. Как-то незаметно исчез, растворился и Николай Александрович Романов.
"Наверно, за границу пробирается", - подумал Ленька, которому не хотелось так сразу расставаться со своей фантазией.
В деревне Быковке, уже под вечер, распрощались с Тиросидонской. Обнимаясь и целуясь с учительницей, Александра Сергеевна заплакала.
- Берегите нервы, дорогая, - сказала старуха, погладив ее по плечу. - Они вам еще ой-ой как пригодятся!..
А Леньке она сказала:
- И ты тоже, Бетховен... Играй на чем хочешь - на бандурах, на балалайках, на барабанах, - только не на маминых нервах. Понял меня?
- Понял, - улыбнулся Ленька. И, увидев, что учительница протянула ему руку, как-то неожиданно для самого себя нагнулся и приложился губами к этой грубой, шершавой, не женской руке.


...Расставшись с учительницей, Александра Сергеевна заскучала. Без Нонны Иеронимовны стало совсем трудно. Нужно было действовать и решать все вопросы на свой страх и риск.
До Чельцова оставалось еще верст пятнадцать-шестнадцать. И - самое страшное для Александры Сергеевны - впереди лежала Волга, через которую опять предстояло переправляться на правый берег.
Время было позднее, темнело. И, подумав, Александра Сергеевна решила остаться в Быковке до утра.
Хозяин избы, где они остановились, весь вечер был чем-то озабочен. Поминутно он куда-то выходил, с кем-то шептался, выносил из сеней во двор что-то тяжелое. Когда Александра Сергеевна попросила у него разрешения остаться на ночлег, он крякнул, переглянулся с женой, почесал в затылке.
- А вы вообще кто будете? - спросил он.
- Я же вам говорила... Мы - беженцы из Ярославля. Пробираемся к себе в деревню - в Красносельскую волость.
- Тесно у нас. Неудобно вам будет.
- Нам много не надо. Мы привыкли ко всему, можем и на полу переспать в крайнем случае... Я, конечно, заплачу вам, - сказала Александра Сергеевна, открывая сумочку.
Хозяин еще раз взглянул на жену.
- В сарае, что ли? - сказала та.
- А что ж. Верно... В сенном сарае переспите?
- Конечно, переспим. Чего же лучше?
- Ладно... идемте, коли так, - сказал хозяин.
Он привел их куда-то на задворки, отодвинул какой-то деревянный засов, распахнул низенькую широкую дверку... Ленька помнит, как сильно ударил ему в лицо опьяняющий запах свежего сена, как приятно защекотало в носу, закружилась голова, сладко заклонило ко сну.
Александра Сергеевна осторожно переступила порог сарая.
- А змей у вас здесь нет? - робко спросила она.
Хозяин что-то пробормотал.
- Что? - переспросила Александра Сергеевна.
- Змей-то, я говорю, нет, - ответил с усмешкой хозяин.
- А что?
- Ложитесь... ладно... Дверь за вами затворить?
- Пожалуйста.
- Ну, спите... спокойной ночи.
Ленька слышал, как, закрывая дверь, хозяин выругался и вполголоса сказал:
- Эх, жисть проклятая!
Ленька протянул руку, наткнулся в темноте на что-то мягкое, колючее и, не сгибая ног, упал, повалился на душистую и хрустящую кучу.
- Ох, мама! - воскликнул он в восторге, зарываясь с головой в сено.
- Тише! - остановила его Александра Сергеевна.
- Мамочка... не бойся... ложись...
- Где ты?
- Я здесь. На руку.
- Действительно, здесь чудесно, - сказала она, вздыхая и укладываясь рядом. - Но ты знаешь, мальчик, у меня что-то ужасно тревожно на душе.
- Почему? - спросил Ленька, запихивая свой бидончик в изголовье и обкладывая его сеном. - Мама... клади голову... подушка, - пробормотал он, зевая. Все тело его сладко, истомно ныло. - Что... почему... тревожно? - повторил он.
Александра Сергеевна что-то ответила, но ответа ее мальчик уже не слышал, - он спал.


...Спал он долго и крепко и только под утро стал видеть сны. Сначала ему снилось что-то хорошее: в зеленом, пронизанном солнцем лесу он ловит бабочек. Рядом с ним бегают девочки-близнецы, одна из них почему-то размахивает большим черным зонтом. Потом он очутился опять в Ярославле. Кто-то за ним гнался, он падал, проваливался куда-то и опять бежал, и опять его нагоняли. А вокруг стонало, ухало, грохало. Мчались по улице всадники, падал на голову мальчику фонарный столб, рушились белые монастырские стены...
Когда Ленька проснулся, он был уверен, что лежит в Ярославле, в гостиничном коридоре. Где-то за стеной слышались выстрелы, привычно попахивало дымом, и даже на одно мгновенье мальчику показалось, будто он слышит, как внизу, в гостиничном ресторане, смеются и поют мужские голоса.
Но тут он почувствовал, что мать крепко сжимает его плечо, и услышал у себя на затылке ее горячее дыхание.
- Боже мой... Боже мой! - шептала она. - Создатель!.. Царю небесный...
Он быстро повернулся, услышал, как захрустело под ним сено, открыл глаза и сразу вспомнил, где он. В узкие щели сарая сочился скупой синеватый предутренний свет. Где-то действительно стреляли. Откуда-то доносились голоса и пение.
- Мама... что? Что случилось? - забормотал Ленька.
- Молчи, - шепнула она, закрывая ему ладонью рот.
И тут он услышал, как у самых дверей сарая кто-то громко и спокойно сказал:
- А черт его знает, - куда! Россия велика...
Кто-то остановился у двери, заглянул в щелку.
- Чего там?
- Не видно.
- А ну, дай раза!..
Что-то стукнуло, упало. Потом что-то тяжелое, железное обрушилось на дощатую дверь. Хрястнула, надломившись, доска. Еще несколько тяжких ударов - и половинка двери, повиснув на нижней петле, косо упала в сарай. Ленька подогнул ноги, съежился. Кто-то высокий шагнул, наступил на половинку двери, оборвал ее и заглянул в сарай:
- Тьфу!.. Мать честная!.. Сено...
- А ты что? - лениво откликнулся другой голос.
- Я думал, - курей нет ли.
- Да... жди... Курей небось, сволочи, всех в подпол заначили... А ну, пошли...
У Леньки болело плечо, так сильно сжимала его рука матери. Черная фигура с ружьем за спиной все еще маячила в просвете двери.
- Пошли, я говорю, - повторил тот же голос за дверью.
- Погоди, - усмехнулся первый, брякая чем-то в темноте, - мы им сейчас царский день устроим.
- Какой царский?
- А вот сейчас увидишь.
Вспыхнула спичка, Ленька невольно зажмурился и услышал, как испуганно вскрикнул в дверях человек и как тотчас откликнулся другой.
- Ты что?
- Володька! Елки зеленые... Люди!..
- Где? Какие?
- Баба какая-то с мальчиком... А ну выходи! - раздался яростный окрик.
- Мама... мама, - зашептал Ленька, увидев, что она поднимается и помогает подняться ему. Еще раз ярко вспыхнула спичка, осветила смуглое, почти красное, лоснящееся юношеское лицо, белки глаз, оскаленные по-волчьи зубы и кудрявый цыганский чубик, сбегающий на лоб из-под козырька солдатской фуражки.
- Выходи, кому говорят?!
- Что вам нужно? - сказала Александра Сергеевна, делая шаг вперед и обнимая за плечи Леньку. Из дверей на мальчика, вместе с прохладной свежестью раннего летнего утра, пахнуло знакомым ему тошнотворным запахом спиртного.
- А ну, кто там еще? Вылезай!..
Поднятая над головой спичка сделала полукруг и, блеснув на винтовочном стволе, погасла.
- Еще кто?..
- Больше никого нет. Нас двое.
После темного сарая на улице были хорошо различимы и постройки, и деревья, и лица людей. Рядом с парнем в солдатской фуражке стоял - тоже с ружьем в руках - низенький темнолицый человек в накинутой на плечи длинной шинели и в мужицкой барашковой шапке.
- Кто такие? Зачем прячетесь? - строго сказал он.
- Мы не прячемся. Мы здесь ночевали, - ответила Александра Сергеевна. - А вы кто такие?
- Что-о? - надвинулся на нее парень. - Я вот те дам "кто такие"!..
- Тише, пожалуйста!.. Не пугайте ребенка.
- Ах ты... Разговоры разговаривать?!
Ленька увидел, как парень замахнулся на мать, как на лету, над головой перехватил винтовку и передернул затвор.
- Молись богу!!! - зарычал он.
- Ма-ма! - как маленький, закричал Ленька, присел, кинулся к парню и одновременно - головой и двумя кулаками - ударил его в живот.
- А-а, пащенок!..
Сильным ударом в затылок мальчика сбили с ног. В ту же секунду он услышал выстрел и почти тотчас - гневный голос матери:
- Негодяи!.. Вы что делаете?! Ребенка?.. Мальчика?..
- Петруха! Петруха! Ты что в самом деле? Маленького?..
Парень подбежал к Леньке, схватил его за шиворот, оторвал от земли.
- Убью-у!..
- Помогите! - закричала Александра Сергеевна.
Ленька задохнулся, вывернулся, услышал, как затрещала у него на груди рубаха, отлетела пуговица. Другая, тяжелая, как кувалда, рука откинула его в сторону.
- Брось, Петруха!
- Уйди!..
- Оставь, не бузи.
Человек в длинной шинели крепко держал парня за пояс.
- А ну катись! Живо! - приказал он Александре Сергеевне.
- Нет, стой, погоди! - скрипел зубами парень. - Нет, ты погоди... Я их... я им сейчас царский день исделаю.
- Не дури, кому говорят!..
Темнолицый с силой тряхнул его. И, повернувшись к Александре Сергеевне, диким голосом закричал:
- Ну, чего глаза пялишь? Кому сказано? Тикай, пока жива!..
Александра Сергеевна не заставила еще раз просить себя об этом. Схватив Леньку за руку, она побежала. Ленька слышал, как за спиной у него продолжали орать и ругаться пьяные. Оглянувшись, он увидел, что оба бандита, схватившись в обнимку, катаются по земле.
- Мама, посмотри! - крикнул Ленька.
- Боже мой!.. Не останавливайся, пожалуйста!.. Есть на что смотреть! - ответила она.


...Они уже давно миновали околицу, пролезли под какими-то жердями и быстро шли, почти бежали, не выбирая дороги, к небольшой березовой рощице, на верхушках которой уже розовела и золотилась утренняя июльская заря. В ушах еще не утих пьяный крик, еще тошнило, шумело в голове, от быстрой ходьбы не хватало дыхания.
- Мама... я не могу... погоди, - хрипел Ленька.
- Идем, детка... я прошу тебя. Еще немножко - вот хотя бы до тех деревьев.
Они уже почти достигли рощи, как вдруг Ленька остановился и с неподдельным ужасом в голосе воскликнул:
- Ой, мамочка, милая!..
- Что такое? - испуганно оглянулась Александра Сергеевна.
Он держался за голову и покачивался.
- Ой, ты бы знала, какое несчастье!!
- Да что? Что случилось?
- Я ж забыл... я забыл в сарае бордосскую жидкость!
- Господи, Леша, какие глупости! Есть о чем жалеть. До этого ли сейчас? Идем, я прошу тебя...
- Нет, - сказал Ленька. - Я не могу. Я должен...
- Что ты должен? - рассердилась Александра Сергеевна.
- Ты знаешь... я, пожалуй, пойду, попробую найти сарай.
Александра Сергеевна цепко схватила его за руку.
- Леша! Я умоляю тебя, я на колени встану: не смей, не выдумывай, пожалуйста!..
Ленька и сам не испытывал большого желания возвращаться в деревню. Но мысль, что знаменитый его бидончик, который он так долго берег и таскал, содержимое которого может доставить так много радости председателю комбеда, - мысль, что этот драгоценный бидончик пропадет, сгинет в стоге сена, в чужом сарае, была совершенно непереносимой и оказалась сильнее страха.
- Мама, - сказал он. - Ну, что же мне делать? Честное слово, вот увидишь, со мной ничего не случится. Я быстро. Ты подожди меня в этом леске вот за той березкой.
- Мучитель! - сквозь слезы простонала она.
Зная, что за этим последуют другие, не менее жалостные слова, он не стал дожидаться их, вырвался и побежал...
Разыскать сарай в деревне, где мальчик провел всего одну ночь, было нелегко. Леньке пришлось побегать по задворкам, прежде чем он увидел низенькое дощатое строеньице с выдранной половинкой двери. Убедившись, что вокруг никого нет, он осторожно заглянул в пахучий полумрак, постоял, прислушался, сказал зачем-то "эй" и, не услышав отклика, нырнул в глубину сарая.
Примятое сено еще хранило следы двух тел: вот здесь лежал он, здесь - мама. Ползая на коленях и тыкаясь носом в колючие травинки, Ленька лихорадочно ворошил сено... Что такое? Где же она? Неужели кто-нибудь успел побывать в сарае и утащил ее? Ах вот... наконец-то!.. Руки его дрогнули, нащупав скользкую, холодную и тяжелую банку.
И только тут, облегченно вздохнув, он вспомнил о матери. Где она? Что она сейчас переживает?! Какой он все-таки негодяй, - оставил ее в лесу, одну, после всех ужасов, которые она только что перенесла!
В Быковке все еще стреляли. Пахло дымом. Где-то в другом конце деревни шумели, кричали, навзрыд плакали бабы. Чтобы сократить путь и не блуждать по задворкам, Ленька решил бежать обратно напрямки - деревенской улицей. Перелезая через плетень, он застрял, зацепился рубахой за какой-то сучок или гвоздь, и вдруг словно из-под земли вырос перед ним краснолицый запыхавшийся дядька в солдатской шинели и в фуражке с зеленым лоскутком на околыше.
- Эй, браток, - обратился он к Леньке. - Хохрякова не видел?
- Кого? - не понял Ленька.
- Атамана, я говорю, не видал?
Ленька не успел ответить. Глаза у солдата заблестели. Он подошел поближе.
- Что это у тебя? - спросил он.
- Где?
- Да вот - в баночке, в посудине?
- Это... это жидкость, - бледнея ответил Ленька.
- Какая жидкость? А ну, покажь, - оживился солдат.
Ленька сделал усилие, разодрал от подола до подмышек рубаху, сорвался с сучка и побежал.
Петляя от одной постройки к другой, натыкаясь на какие-то грядки, перескакивая через канавы, перелезая через плетни и заборы, он бежал по деревенским задворкам, пока голова у него не закружилась, а в глазах не замелькали лиловые круги.
Выбежав за околицу, он не сразу понял, куда ему нужно идти. Березовая роща, которая, по его представлениям, должна была оказаться слева, переместилась далеко направо. На минуту он даже усомнился, - та ли эта роща? Но никаких других поблизости не было.
Еле волоча ноги, спотыкаясь и поминутно перекладывая с плеча на плечо свою ношу, он тащился неровным, ухабистым, исковыренным коровьими копытами деревенским выгоном и еще издали стал искать глазами мать. На опушке рощи ее не было. Чем ближе он подходил, тем страшнее ему становилось... Господи! Что такое? Где же она? Очутившись в роще, он кинулся под первое попавшееся дерево и минуту лежал, жадно глотая воздух и прижимаясь виском к холодной и влажной траве, потом не выдержал, вскочил, взвалил на плечо бидончик и побежал, заметался между деревьев.
- Мама... мамочка... мама! - негромко звал он. Кричать он боялся. Он был уверен, что роща полна каких-то ужасов. И вдруг, в который раз выбегая на опушку, он увидел среди розовеющих на солнце берез силуэт женщины. Александра Сергеевна стояла к нему спиной, на цыпочках и, заслоняясь рукой от солнца, вглядывалась в сторону деревни.
- Ма! - закричал Ленька.
Она вздрогнула и оглянулась. Лицо у нее было бледное, заплаканное. Мальчику показалось даже, что она похудела.
Он подбежал к ней, уронил бидончик и, схватив ее за руки, прижался щекой к костяной пряжке ее кушака.
- Мамочка, милая, прости меня!..
Она не оттолкнула его и очень спокойно, даже чересчур спокойно, как показалось Леньке, сказала:
- Боюсь, мой дорогой, что скоро у тебя не будет мамы.
- Мама... не надо! - воскликнул он.
- Да, да, мой милый... Рано или поздно ты добьешься этого... Ждать тебе осталось недолго...
Тогда он опустился на землю у самых ее ног и громко заревел:
- Ма-а!.. Зачем ты так говоришь?!
Она помолчала, выдерживая характер, но не выдержала, сама опустилась рядом и тоже заплакала.
Так они и сидели, плечом к плечу, на сырой траве, под белой березкой и плакали минут пять.
Наконец рыдания стали утихать.
- Ну, что? - сказала Александра Сергеевна, всхлипывая. - Нашел ты свою бандуру?
Ленька деликатно фыркнул и подавился слезами.
- Нашел, - сказал он, подталкивая ногой бидончик.
- Да, кстати, - встрепенулась Александра Сергеевна.
- Что кстати?
Она помолчала, подумала и сказала:
- Впрочем, нет, ничего...
- Как ничего? Ты же что-то хотела...
- Что я хотела? Оставь, пожалуйста. Ничего я не хотела... Господи, вы посмотрите, - на кого он стал похож!.. Леша, где тебя угораздило? Повернись-ка... Что у тебя с блузой?
- Да... с блузой... Ты бы знала!.. Ты знаешь, между прочим, к кому мы чуть не попали?
- К кому?
- К Хохрякову.
Захлебываясь, он стал рассказывать ей о своей встрече с бандитом. Александра Сергеевна слушала его, ахала, закрывала глаза.
- Нет, с меня довольно! - воскликнула она, поднимаясь. - Ты отдохнул?
- Отдохнул.
- Вставай тогда, поднимайся, пошли!
- А куда?
Александра Сергеевна задумалась, выпятив, как девочка, нижнюю губу.
- Н-да. Это действительно вопрос.
- Нам же надо к Волге?
- Увы. К Волге.
- А где она? Далеко?
- Милый мой, если бы я знала! Я даже не имею представления, в какую сторону нам надо идти.
Ленька вскочил.
- Мама, знаешь что? Давай будем искать дорогу по солнцу!
- К сожалению, мой дорогой, я не умею искать дорогу по солнцу.
- Как? Ты же географию знаешь?
- Да... но при чем тут география? Постой! Волга течет в Каспийское море - с севера на юг. Мы находимся сейчас на ее левом берегу...
- Значит, Волга на западе!
- Ты знаешь, пожалуй, ты прав. А где запад?
- А запад? А запад как раз напротив востока.
- А где восток?
- Мама! - с укоризной воскликнул Ленька.
Восток давно уже давал о себе знать. Он кричал о себе яркими красками неба, золотом солнечных лучей. Он быстро сушил слезы на их лицах, трепетал на бело-черных стволах берез, переливался крохотными радужками на каждом листике и на каждой травинке.


...Поставив на голову свой бидончик и придерживая его спереди, Ленька шел мелкими танцующими шажками по тропинке, изображая африканского невольника, которого принанял за бутылку рома или за нитку стеклянных бус торговец слоновой костью.
- Мама, - крикнул он, не оглядываясь, - похож я на негра?
- Пожалуй, ты больше похож на мальчика из мелочной лавки, - ответила Александра Сергеевна. - Впрочем, я далеко не уверена... Пожалуй, такого и в лавке не стали бы держать.
- Почему не стали бы?
- Очень жаль, что нет зеркала. Ты бы посмотрел на себя... Такие оборвыши по большим праздникам у Покрова на паперти стояли.
- А ты-то, думаешь, лучше?
- Да уж... Могу себе представить, какая я красотке... Господи, хоть бы иголка и нитка были...
Ленька сделал еще два-три шажка и так резко повернулся, что бидончик чуть не слетел с его головы.
- Мама! - воскликнул он. - Погоди! А где твоя сумочка?
Он ожидал, что она испугается, вскрикнет, заохает, заужасается, начнет хлопать себя по бокам. Но она даже шага не убавила.
- Идем, пожалуйста, - сказала она.
- Нет, правда, мама!.. Я же не шучу. Где твой ридикюль?
- Это я у тебя должна спросить.
- Почему у меня?
- Потому что я надеялась, что ты принесешь его мне.
- Откуда принесу?
Она взяла его за плечо.
- Идем, мальчик. Не будем особенно волноваться. Я забыла сумочку в сарае, где мы ночевали.
Бидончик сполз с Ленькиной головы на плечо, проехал по груди и по животу и плюхнулся в траву к ногам мальчика. Оказалось, что не матери, а самому Леньке пришлось ужасаться и хлопать себя по коленкам.
- Мама! - вскричал он. - Почему же ты мне не сказала?!
- А потому, что я поздно спохватилась. Тебя уже не было.
- У тебя же там деньги!
- Да, все деньги...
- Как же мы будем жить?!
- Не знаю... Бог милостив, как-нибудь...
Ленька поднял бидончик, сунул его в руки матери.
- Мама... на, подержи...
- Что еще?
- Я сбегаю.
- Куда сбегаешь?
- В Быковку... Ты не бойся. Теперь я дорогу знаю. Я быстро... Я найду...
Она схватила его за шиворот.
- Ну, нет, мой дорогой. Второй раз этого не случится...
- Мама, отпусти! - кричал Ленька.
Но она уже быстро шла и тащила его за собой.
- Мама!! Да отпусти же!.. Ты меня задушишь.
- Не отпущу!
- Ну, ладно, хорошо, - говорил он, спотыкаясь и чуть не падая. - Хорошо... я не пойду в Быковку.
- Поклянись.
- К-клянусь, - выдавил он из себя и только после этого был пощажен и получил свободу.
И опять они шли - межами, тропинками и дорогами. И чем дальше шли, тем длиннее становилась большая черная тень, которая, не останавливаясь, бежала впереди, указывая им путь на запад. А над головами путников, тоже ни на минуту не отставая от них, кружил в безоблачном небе жаворонок. Все жарче и жарче припекало затылок и спину солнце. И волнами ходило, перекатывалось по сторонам что-то зеленое и золотистое - иногда повыше, иногда пониже, иногда посветлее, иногда посмуглее...


...Волгу они не увидели, а услышали. Ленька остановился и сказал:
- Мама, ты слышишь?
Где-то не впереди, а несколько правее, за косогором, тоненьким пчелиным басом гудел пароход.
Не сговариваясь, женщина и мальчик свернули с тропинки, путаясь в траве, пересекли поле, взбежали на косогор и дружно, в один голос закричали "ура!".
Внизу - совсем близко, в двух-трех сотнях шагов от них, плескались волны широкой реки. Солнце, которое почему-то переместилось, как показалось Леньке, с востока на север, кидало свои лучи прямо по ее течению, и по этой трепетной розовато-золотистой дорожке в сторону от Ярославля быстро шел, будто убегал, и тащил, уводил за собой на канате длинную плоскую баржу маленький, словно игрушечный буксирчик. На противоположном высоком берегу реки виднелись какие-то постройки, поблескивали стекла, что-то двигалось - ехала телега или шли люди.
Через минуту путники уже сидели на песчаной отмели у самой воды, и опять между ними шел крупный разговор. Ленька хотел выкупаться, мать не разрешала.
- В конце концов ты забываешь, что ты болен.
- Чем я болен?
- Ах, ты даже не помнишь, что ты болен? У тебя дифтерит.
- Может быть, мне в постельку лечь?
Она засмеялась, потрепала его за ухо.
- Мурло ты мое! А ну, иди вымойся...
Засучив выше колен штаны, Ленька с наслаждением ходил по холодной воде, мыл руки, шею, лицо и, разгоняя радужный лиловатый налет нефти, украдкой пил горстями пресную сладковатую воду. Александра Сергеевна тоже занялась туалетом, - выстирала чулки, носовые платки, вымыла голову.
Потом они долго лежали на теплом песке, сушили белье и подсыхали сами.
- Что же мы будем делать дальше? - проговорила наконец Александра Сергеевна.
- Я и сам об этом думаю.
- Ты же, наверно, кушать хочешь?
- А ты?
- Нет, я почему-то не хочу.
- И я тоже не хочу.
Но через минуту, помолчав, он сказал:
- Жалко, что тут нет черепах.
- Зачем тебе вдруг понадобились черепахи?
- Можно было бы набрать яиц и сделать яичницу.
- Ну, милый, я думаю, сейчас ты удовольствовался бы и куском хлеба с солью...
И все-таки Александра Сергеевна не торопилась. Ленька чувствовал, что мать даже думать боится о том, что рано или поздно придется переправляться на ту сторону. Солнце стояло уже высоко, песок стал горячим, но волосы у нее почему-то сохли очень долго. Чулки понадобилось перестирывать. Наконец наступила минута, когда ей все-таки пришлось сказать:
- Ну, что ж...
- Давай полежим еще, - великодушно предложил Ленька.
- Нет, надо идти, - вздохнула она.
- А куда же мы пойдем?
- Поищем, нет ли поблизости какой-нибудь переправы.
- Может быть, тут мост есть?
- Нет, к сожалению, мостов тут нет.


...Первое живое существо, которое они встретили на берегу, был теленок. Маленький, тонконогий, рыженький, он стоял, расставив передние ножки, и осторожно тянул воду, постегивая себя по бокам кисточкой хвоста. Ленька подбежал к теленку, стал гладить его, чесать его жестковатую шерстку. Теленок оторвался от воды, посмотрел на мальчика круглым глуповатым глазом, почмокал толстыми губами и, припав к прозрачной воде, снова замахал, заработал хвостиком.
- Мама, ты знаешь, если тут есть телята, - значит, тут и люди есть, - сделал заключение Ленька. И не ошибся. Через минуту они заметили дымок, а подойдя ближе, увидели кривобокую дощатую хибарку, рыбачьи сети, растянутые вдоль ее стен, и - самое главное - лежащую на песке, опрокинутую черным смоленым днищем вверх - большую лодку.
Из хибары вышел старик в холщовой неподпоясанной рубахе. Заслонясь рукой от солнца, он хмуро смотрел на приближающихся путников.
- Здравствуйте, дедушка! - еще издали крикнула Александра Сергеевна.
Рыбак не ответил и продолжал так же неприветливо разглядывать женщину и мальчика.
- Вы бы не могли, голубчик, перевезти нас на тот берег? - обратилась к нему Александра Сергеевна.
- Чего? Говори громче, - сердито сказал старик, наклоняя голову и прикладывая ладонь к уху.
Она еще раз повторила просьбу - насколько могла громче.
Шевеля сухими губами, он молча разглядывал их. Лицо у него было морщинистое, черное от загара, глаза слезились, красноватые веки часто и как-то болезненно мигали.
- А вы кто такие будете? - мрачно спросил он.
Александра Сергеевна стала привычно объяснять: они - из Ярославля, беженцы, пробираются к себе в деревню, в Красносельскую волость...
Старик дернул плечом и сердито перебил ее:
- Кто вы? Я говорю: кто вы?!
- Ну, как вам объяснить?.. Мы сами из Петрограда, я - учительница...
Но он не слушал ее.
- Ходят тут всякие, - говорил он, помигивая воспаленными веками. - Зеленые, белые, золотые... Шут вас всех подери! Чего вам надо? Я говорю: чего надо вам? Мало? Мало поизмывались?.. На старое повернуть хотите?!.
- Дедушка! - закричала ему на ухо Александра Сергеевна. - Мы не белые, мы сами от белых бежим.
Он топнул ногой и крикнул:
- Ась?
- Дедушка, милый, у меня в деревне маленькие дети...
- Не слышу?
- Дети у меня, я говорю... Мальчик и девочка... Они меня ждут... Я их очень давно не видела...
- Тыр-тыр-тыр, - смешно передразнил он ее.
Потом постоял, ничего не сказал и, резко повернувшись, ушел в дом.
Александра Сергеевна переглянулась с сыном.
- Сумасшедший какой-то, - пробормотал Ленька.
Но старик уже появился на пороге, выволакивая длинные обглоданные весла и железные уключины.
- На, держи, - приказал он Леньке и направился к лодке.
- Только, дедушка... - кинулась к нему Александра Сергеевна. - Я должна вас предупредить...
Перевернув лодку и наваливаясь на нее животом, он уже толкал ее в воду.
- Дедушка, вы слышите? - кричала Александра Сергеевна. - У меня нет денег!.. Но я - вы не бойтесь - я заплачу вам!..
- Чего ты? - сказал он, выпрямляясь и смахивая со лба взмокшую прядку волос.
- Я говорю: вы не беспокойтесь, дедушка! Денег у меня нет, я потеряла их, но я вас как-нибудь отблагодарю. Я вам часы дам или вот - хотите - колечко...
Отставив в сторону мизинец, она протянула руку. Он наклонился и большим заскорузлым пальцем осторожно тронул маленькую голубую бирюзинку на тоненьком витом колечке.
- Это чего? Золото?
- Да, дедушка. Чистое золото.
- Откедова у тебя?
- Это, дедушка, подарок. Это мне покойная мать, когда я еще девочкой была, подарила...
Он стоял, придерживая двумя руками лодку, и хмуро смотрел на женщину.
- Мать, говоришь? Подарила?.. Ну, ладно, садитесь...
И тут, когда Александра Сергеевна добилась своего и взглянула на лодку, которая уже юлила и колыхалась на воде, ее охватила робость.
- Дедушка! - крикнула она. - А лодка у вас прочная?
- Ась? - переспросил он. - Садись, я тебе говорю!..
- Мама... да садись же! - кричал Ленька. Он уже стоял в лодке и протягивал ей руку.
Она вздохнула, зажмурилась, перекрестилась и, придерживая подол юбки, шагнула на шаткие досочки кормовой банки.
Через минуту лодка уже развернулась и быстро шла наискось по течению. И опять Ленька не испытывал никакого удовольствия. Страх, который охватил Александру Сергеевну, невольно передавался и ему. Крепко зажмурившись и вцепившись одной рукой в борт лодки, а другой в Ленькино плечо, она поминутно наклонялась, вздрагивала и шептали:
- Боже мой, боже мой, как ужасно, как страшно качает!
- Мама... да где же качает? - сердился Ленька. - Ты посмотри - ни одной же волны нет!
Старик уверенно, легко, по-молодому работал веслами. Иногда он взглядывал на Александру Сергеевну, усмехался, щурил глаза и качал головой.
- Робеешь, баба? Не робей! - вдруг закричал он, показав на мгновение белые крепкие молодые зубы.
И почему-то этот веселый крик, прокатившийся эхом по реке, и неожиданная мальчишеская улыбка старика вдруг успокоили Александру Сергеевну. Ленька сразу почувствовал, что рука ее обмякла и уже не так судорожно сжимает его плечо.
На правом берегу пристали у каких-то дощатых мосточков. Стоя в лодке и помогая Александре Сергеевне подняться на мостки, рыбак сказал:
- Пойдете по левой руке, - наверх. Там деревня Воронино... Оттедова на Большие Соли путь держите.
Александра Сергеевна поблагодарила его и стала стягивать с мизинца кольцо.
- Ладно, иди, - сказал он, махнув рукой.
- Что? - не поняла Александра Сергеевна.
- Иди, я говорю, иди, бог с тобой...
- Дедушка... нет... как же...
- Иди, тебе говорят! - закричал он и так сильно топнул ногой, что заколыхался вместе с лодкой.
Ленька услышал, как мать всхлипнула. Она постояла, разглядывая кольцо, потом быстро натянула его на палец, еще быстрее наклонилась и, рискуя упасть в лодку, обняла старика и поцеловала его в загорелый лоснящийся плешивый лоб.
- Спасибо вам, дедуся, - сказала она сквозь слезы.
- От дура-баба, - засмеялся он, утирая лоб, и опять на несколько секунд блеснули его ослепительно-белые не стариковские зубы.
В деревне Воронино Александра Сергеевна и Ленька долго и безуспешно блуждали из дома в дом в поисках подводы. Почему-то никто не хотел ехать. Им пришлось пройти еще полторы-две версты до соседнего хутора, где какая-то лихая баба, соблазнившись полуфунтом сахара и катушкой ниток, которые ей обещала Александра Сергеевна, согласилась доставить их домой. Они погрузились (сделать это было нетрудно, так как весь багаж их на этот раз состоял из бидончика с бордосской жидкостью) и во второй половине дня восемнадцатого июля, на тринадцатый день белогвардейского мятежа, прибыли в Чельцово.


...Нянька, выбежав на крыльцо, рыдая, упала на грудь Александры Сергеевны.
- Ох, матушка... Александра Сергеевна!.. Ох, бедненькая вы моя!.. Золотце... Ягодка...
- Что? Что? - говорила, бледнея, Александра Сергеевна. - Что-нибудь случилось? Дети?
Но они уже, смеясь и плача, сами бежали ей навстречу.
Опять Леньку душили сильные и мягкие объятия, опять чужие и свои слезы, смешиваясь, текли ему за воротник.
Умываясь в сенях, он слышал, как нянька говорила матери:
- Ведь каких мы тут мук приняли, голубушка вы моя, Александра Сергеевна!.. И за вас-то, бедняжечек, сердце кровью изошло... Ведь мы каждый вечер с ребятами на мельницу ходили смотреть, что в Ярославле делается...
- Неужели отсюда видно что-нибудь?
- Где уж не видно!.. На полнеба полымя стоит... Уж мы вас, голубчиков, и видеть не чаяли... А они - вот они - приехали!.. Господи, милые мои, и где это вас так изодрало, измочалило?.. Матушка, Александра Сергеевна, а у нас-то тут что творилось!.. Ведь не успели вы, голубчики, уехать, опять эти черти, разбойники, прости меня грешную, нагрянули... Ведь что делалось-то, солнышко вы мое!.. Кровь стынет, вспомнить не могу, слезы душат...
Голос у няньки задрожал, она всхлипывала.
- Василия-то Федорыча... Кривцова... председателя нашего знали небось?
- Господи, ну как же... Что с ним?
Скользкий обмылок выскочил из Ленькиных рук. С намыленным лицом, с засученными рукавами он вбежал в горницу.
- Что? Няня!.. Что случилось с Василием Федоровичем?
Старуха слабо махнула рукой.
- Ничего, Лешенька... Иди... Иди, детка, не слушай...
И вдруг уронила седую простоволосую голову на стол и заплакала, запричитала так, как умеют плакать и причитать только деревенские бабы:
- Зарезали... Зарезали его, окаянные!..
- Насмерть? - закричал Ленька, чувствуя, как сжимается у него горло и заходит сердце.
- Посреди улицы... вилами его... топорами... сапогами топтали...
- Умер? - чуть слышно выговорила Александра Сергеевна. И, быстро повернувшись к сыну, сказала: - Леша, я очень прошу тебя, выйди, пожалуйста.
При всем желании, он не мог этого сделать. Ноги его подкосились. Пошатываясь, он прошел к столу и опустился на лавку.
Сморкаясь и вытирая передником заплаканное лицо, нянька рассказывала:
- Жена его, Фекла Семеновна, дай бог ей здоровьица, вырвала его, на плечах унесла от злодеев... В Нерехту в тот же час его повезла. Да где уж!.. Небось и схоронила его там, голубчика. Где ж, матушка вы моя, Александра Сергеевна, после такой лютой казни выжить человеку? Ведь на нем, родненьком, ни одного цельного места не осталось, ни единой кровиночки в лице его белом не сыскать было...


В сумерках Ленька вышел на улицу. Как будто никаких перемен не случилось за это время в деревне. На завалинках тут и там сидели и гуторили бабы и мужики. Бегали и шумели ребята. Тявкали по дворам собаки. С Большой дороги доносились девичьи голоса, песни, звуки гармоники.
Еще издали Ленька заметил, что над крыльцом председателевой избы нет флага. Подойдя ближе, он увидел, что над навесом крыльца криво торчит утыканная гвоздями палка, а на этих черных обойных гвоздиках висят, шевелятся на ветру розовые выцветшие нитки.
Он обошел избу, заглянул в темные, заклеенные газетными полосками окна, поднялся на крыльцо, потрогал зачем-то пальцем большой ржавый замок, висевший на засове. Сердце его больно защемило.
Когда он возвращался домой, у ворот нянькиной избы его нагнала шумная ватага мальчишек.
- Эй, питерский! - окликнул его знакомый голос.
Ленька оглянулся и узнал Хорю. Молодой Глебов был почему-то в коротеньких, ниже колен, городских штанах и в тупоносых новых штиблетах. Из-за пояса у него торчал настоящий длинный винтовочный штык.
- Здорово, - сказал он, подходя к Леньке, улыбаясь и протягивая руку. - Приехал? Сегодня? Играть пойдешь?..
Ленька хотел что-то сказать, но губы у него вдруг задрожали, из глаз брызнули слезы. Ничего не видя, он оттолкнул протянутую руку, ударил Хорю кулаком в грудь, и голосом, которого сам испугался, закричал:
- Иди к чегту! Гыжий!..


далее: ГЛАВА VII >>
назад: ГЛАВА V <<

Алексей Иванович Пантелеев. Ленька Пантелеев
   ГЛАВА I
   ГЛАВА II
   ГЛАВА III
   ГЛАВА IV
   ГЛАВА V
   ГЛАВА VI
   ГЛАВА VII
   ГЛАВА VIII
   ГЛАВА IX
   ГЛАВА X
   ГЛАВА XI
   ГЛАВА XII
   ПРИМЕЧАНИЯ
   ЛЕНЬКА ПАНТЕЛЕЕВ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация