<< Главная страница

X X X




Спешить ему было как будто и некуда теперь, а все-таки шел он почему-то очень быстро. Только у продуктового ларька он слегка замедлил шаги и даже приостановился на минутку, - очень уж вкусно пахнуло оттуда печеным хлебом, колбасой, селедками, обсыпными сахарными подушечками...
"Эх, жалко, кости не продал еще!" - со вздохом подумал Володька.
Под мостом, на деревянном тычке прилежно висела повешенная там еще утром холщовая Володькина сумка. Он деловито пощупал ее - не подмочил ли ее дождь, - потом сунул в сумку руку и пошарил - не завалялась ли, на счастье, где-нибудь между книгами корочка или кусок сахара?
В это время над головой у него послышался какой-то жалобный визг. Он испуганно посмотрел наверх, ничего не увидел и поспешил выбраться наружу.
На берегу, у обочины дороги, сидела и ждала его, сиротливо поскуливая, рыжая собака.
- Ведь вот подлая тварь! - рассердился Володька. - И чего ты, скажи пожалуйста, ко мне прилепилась?! А ну, убирайся!..
Он опять замахнулся на собаку сумкой.
Собака отбежала в сторону и опять присела.
Володька пошел по дороге, отошел шагов двадцать и оглянулся. Собака бежала за ним, помахивая как ни в чем не бывало пушистым хвостиком.
Володька хотел еще раз закричать на нее, но в эту минуту опять одуряюще-сладко дохнуло на него колбасой, хлебом, копчеными селедками... Голова у него закружилась, в животе забурчало. Не думая о том, что он делает, он подошел к ларьку, привстал на цыпочки и тоненьким, не своим голосом сказал:
- Тетенька, у вас огрызочка какого-нибудь не найдется - собаке?
- Какой собаке?
- А вот... песик у меня.
Толстуха-ларечница с усилиями высунулась из окошка.
Маленькая тощая собачонка сидела у Володькиных ног и, закинув остренькую морду, уныло, без всякой надежды смотрела на колбасу, баранки и прочую снедь, висевшую над головой продавщицы.
- Да как же тебе не стыдно, мальчик! Ты, наверно, совсем не кормишь своего песика? - воскликнула продавщица.
- Да! Кормишь! - мрачно усмехнулся Володька. - Разве ее накормишь, обжору!
- Ну, на, на, возьми, пожалуйста, - заторопилась ларечница, поискала в хлебных обрезках и протянула Володьке порядочную горбушку черного хлеба.
Он отошел от ларька, воровато оглянулся и, отщипывая на ходу кусочки, стал торопливо есть. Собака молча бежала рядом, так же безнадежно заглядывая ему в лицо. Володька почувствовал что-то вроде стыда.
- На, ешь, брюхо ненасытное, - сказал он и, отломив, кинул собаке половину хлеба.
На дворе уже сгущались сумерки. Опять заморосил скучный осенний дождик.
"Куда ж мне идти?" - подумал Володька.
За спиной его, на мосту, затарахтела телега. Володька сошел с дороги, пропустил ее. На телеге стояли большие бидоны с конопляным маслом. Знакомый федосьинский мужик, накинув на голову рогожный мешок, боком сидел на передке, раскуривая папиросу.
- Со школы? - крикнул он, узнав Володьку.
- А то откуда же еще? - мрачно ответил Володька.
Телега прогромыхала, оставив в воздухе сладковатый запах конопляного масла.
"На мельницу пойти, что ли?" - подумал Володька и вспомнил, как в прошлом году они ходили сюда с учительницей на экскурсию. Ох, как давно это было! И как хорошо, шумно, светло, весело было тогда... Они все обсмотрели: и где хлеб мелют, и где масло из конопляных семечек давят... Но приятнее всего было вспомнить сейчас, как принесли им тогда каравай хлеба, нарезали его, роздали ребятам и позволили им "макать" - окунать свежий хлеб в только что выдавленное, еще теплое, душистое, горьковато-сладкое масло.
От этих воспоминаний у Володьки даже слюнки побежали.
"Пойду... схожу, - решил он. - Может, и мне помакать позволят".
На всякий случай он даже не стал доедать, а сунул в карман маленькую, величиной с мизинец, корочку хлеба.
Но на мельницу его не пустили.
Оглушенный шумом, который стоял на мельничном дворе, с трудом протиснувшись между людей, машин, подвод, бочек, мешков и бидонов, он сунулся к проходной конторе, и здесь его остановил старик сторож:
- Ты куда, герой?
- На мельницу, - сказал Володька.
- По какому делу? К кому?
Володьке неудобно было сказать, что он идет макать хлеб в масло.
- Ни к кому. Так просто, - сказал он.
- А ну, поворачивай оглобли...
Володька хотел поспорить, хотел попросить как следует, хотел даже соврать что-нибудь, но в это время над головой его раздался хриплый окрик:
- Эй, мелюзга, с дороги!
Володька отскочил в сторону. Высокий дядя, согнувшись в три погибели, тащил на спине огромный, пятипудовый куль с мукой.
Пропустив его, Володька опять было сунулся к сторожке, но тут снова кто-то заорал на него:
- Эй, пистолет, не вертись под ногами!..
И громадная бочка, выкатившись из проходной, чуть не столкнулась с Володькиным лбом.
Володька обиделся, постоял, посмотрел, плюнул и отошел от конторки.
С полчаса он толкался без всякого дела по двору. Дождь загнал его под навес, где сидели, дожидаясь очереди, человек двадцать подводчиков. Володька присел на корточки и стал слушать, о чем говорят мужики. Но оказалось, что говорят они о вещах не интересных ему, - о том, что лето в этом году было отличное, что урожай собрали повсюду неплохой... Хвалились, у кого какие достатки, много ли получают на трудодень, где чего строят или думают строить.
Володьке опять захотелось есть. Он вспомнил, что в кармане у него лежит корочка, достал ее, положил в рот и, чтобы продлить удовольствие, стал потихоньку сосать. Какой-то усатый старик долго, внимательно смотрел на него, потом улыбнулся Володьке, подмигнул и спросил:
- Скусно?
Володька смутился, покраснел и промычал:
- Ага. Вкусно.
- Конфетка небось?
- Ну да... Буду я конфетки есть.
- А что? Неужто не любишь?
Володька пососал корочку, прищурился, причмокнул языком и сказал:
- Шоколад-то небось вкуснее...
Разговоры под навесом смолкли, все взгляды обратились к Володьке.
- Это с каких же ты, суслик, доходов шоколадом питаешься? - строго спросил у него одноглазый парень с серебряным орденом Славы на замасленной солдатской стеганке.
- А вот с таких, - ответил Володька, неопределенно улыбаясь. - У меня, может, доходов-то побольше, чем у вас...
- Ой ли?
- Неужели побольше?
- Ишь ты, посмотрите, миллионер какой! - раздались насмешливые голоса.
- Позволь, позволь, - опять сказал одноглазый. - Какие же у тебя, суслик, могут быть доходы? Ты что - работаешь? Учишься?
- Да. Учусь.
- Стипендию получаешь?
- Нет.
- Так откуда же у тебя деньги?
- У отца небось украл, - сказал кто-то за Володькиной спиной.
Володька резко повернулся, и от возмущения даже голос у него охрип.
- Да? Украл? Ох, вы!.. Подите спросите... Если хотите знать, он мне сам намеднись полсотни подарил.
- Да ну? Это с какой же это стати он полсотнями-то бросается?
- Бывает, братцы, бывает, - сказал, улыбаясь, усатый старик. - Бывает, что отцы ребят балуют. Ну, мало ли... Пятерку парень со школы принес - вот и получай награду. Верно ведь? - обратился он к Володьке.
- "Пятерку"! - презрительно поморщился Володька. - Если отцу за каждую пятерку платить, так у него небось и денег не хватит.
- А ты что же, значит, - прямо шестерками получаешь?
- Не получал, а может, еще и получу.
И чувствуя, что нелегкая уже понесла его и что остановиться нет уже никакой возможности, он стал врать, - какой он замечательный ученик и как его все любят и уважают - и в колхозе, и в школе, и в пионерском отряде. Вот задали им, например, на днях восемь задачек. Другие ребята и восьми не могут сделать, а он, Володька, посидел, подумал и вместо восьми двадцать восемь решил! Учительница даже специально ходила в РОНО, чтобы позволили ему вместо пятерки шестерку поставить, да там не позволили: говорят, что надо в Москву писать, самому министру.
- Ох-хо-хо! - загремело под толевым навесом. - Это кто же такой? Ты чей будешь, парень?
- Да это ж Чубатый, - раздался из темноты молодой насмешливый голос. - Наш, федосьинский бывший... А ну, Чубатый, давай поври там еще чего-нибудь.
- А ну его, болтуна, - перебил одноглазый парень и опять заговорил: о том, что у них в артели строится гидростанция, что к Новому году в домах будет свет, а на будущий год, может, и своя мельница и маслобойня заработают... Володька попробовал слушать, но язык у него чесался, ему хотелось не слушать, а говорить самому. И он стал вполголоса рассказывать усатому старику, который один еще продолжал слушать его, какое он, Володька, нашел выгодное и полезное дело: собирает старые кости и сдает их в утильсырье...
- Да, это дело доброе, - согласился старик. - Это ведь и государству польза. И много уже собрал?
Володька сказал, что пока еще не так много, десять пудов только. Но и то ведь неплохо: девяносто восемь рублей заплатили.
- Ну? - удивился старик. - Чего же так дорого?
- А у меня потому что кость особенная.
- Какая же она может быть особенная?
- Хэ! - усмехнулся Володька. - А вот вы приходите ко мне - сами увидите...
Во дворе уже темнело. Дождь не переставая стучал по толевой крыше, но людей под навесом становилось все меньше и меньше: то одного, то другого подводчика вызывали на мельницу. Наконец Володька остался вдвоем с усатым стариком. Старик разложил на коленях ситцевый в черную крапинку платок, достал из-за пазухи большой рыжий огурец, краюху домашнего деревенского хлеба и головку чесноку, перекрестился и стал ужинать. Отворачиваясь, чтобы не слышать раздражающего запаха чеснока и не глядеть на соблазнительную краюху, Володька продолжал болтать всякий вздор, а сам против воли косился на хлеб и на огурец и с сожалением думал, что напрасно он сказал давеча про шоколад. Теперь неудобно огурца попросить. А старик бы дал, он добрый...
- В воскресенье батька мой в Рязань ездил, - лениво хвалился Володька, глотая слюну и чувствуя во рту противный, кислый вкус горелой ржаной корки. - В Рязань, я говорю, батька мой ездил. Я ему денег дал... Он себе шляпу купил, а мне - фотоаппарат и когти железные...
Старик слушал Володьку молча, похрупывая огурцом и глядя куда-то в сторону. Но тут он перестал жевать, нахмурился и посмотрел на мальчика.
- Какие когти? - сказал он.
- Ну, какие... Обыкновенные. Железные. Знаете, на которых монтеры на столбы лазают?
- Ну, знаю. Монтеры лазают. А тебе они зачем?
- Как зачем? Ну, мало ли... Белок можно ловить.
И, перебивая самого себя, Володька стал рассказывать, какой он замечательный охотник, какую великолепную лисицу он подстрелил нынче осенью и какое удивительное, трехствольное ружье видел он у своего дяди-генерала в Москве.
Старик доел огурец, остатки хлеба и сала завернул в платок, спрятал узелок за пазуху и поднялся.
- Н-да, - сказал он. - Ружье, говоришь? Трехствольное? У генерала? Ну, ты меня извиняй. Я пойду. Лошадь надо пойти посмотреть.
И, не дослушав Володьку, он вышел из-под навеса. Володька посмотрел ему вслед, прилег на оставленный кем-то мучной мешок и только хотел обидеться и подумать, какой он несчастный и одинокий человек, как вдруг старик снова заглянул под навес.
- Эх, парень, парень, - сказал он, покачав головой. - Пустой ты человек, вот что я тебе скажу...
Володька привстал на коленки и с испугом смотрел на старика: чего это с ним?
- Пустая ты, я говорю, личность, - повторил старик. - Балаболка ты. В голове у тебя... знаешь...
И старый колхозник вздохнул и посмотрел на мальчика с таким видом, словно хотел сказать: и черт не разберет, братец, что у тебя в голове.
- А ну, дай мешок, - сказал он. - Пойду лошадь кормить.
И, выдернув из-под Володьки мешок, старик ушел.
На улице уже совсем стемнело, когда Володька вышел с мельничного двора.
Поеживаясь, дошел он до запруды и посвистел. Никто не откликнулся. Даже собака убежала.
"Пойду домой, - решил Володька. - Шут с ним, пускай убивают".
И, решившись на такой подвиг, он храбро зашагал по направлению к дому.
Еще издали он увидел вещи, которые заставили его разинуть рот.
Во-первых, на улице, перед их домом, горел электрический фонарь! Еще вчера никакого фонаря здесь не было. Ведь вчера еще монтеры только провода вешали. А сегодня на улице было так светло, что хоть книжки читай. Конечно, в другое время Володька порадовался бы такому великому событию. А сейчас... Нет, уж сейчас лучше бы и не было этого фонаря, потому что при ярком, ослепительном свете его Володька увидел, что перед крыльцом их дома стоит двухколесная, черная, похожая на сундук тачка. Он сразу угадал, что это значит.
"Только этого и недоставало!" - подумал он, чувствуя, как опять по спине его побежала электрическая струйка.
С бородатым утильщиком он столкнулся в дверях. Отец провожал его, выпуская на крыльцо, и, почесывая затылок, глуховатым смущенным голосом говорил:
- Уж ты извини, хозяин. Я сам понимаю. Да ведь что ж поделаешь. Такой уж он у меня индюк уродился.
- Да ладно. Чего там. Бывает, - басом ответил утильщик.
- А вот он, кажись, и сам, - сказал он, увидев Володьку. - Здорово, купец!..
Володька попятился, хотел сделать вид, что не узнает утильщика, поднял брови и открыл рот, чтобы спросить что-то, но отец не дал ему слова сказать.
- Ты что же это, а? - сказал он, надвигаясь на Володьку. - Ты что ж это, я говорю, заставляешь рабочего человека попусту ноги трепать?!
- Какие ноги? Какого человека? - удивился Володька.
- Ладно, - перебил его отец. - Комедию ломать после будешь. Ты какие это, скажи, пожалуйста, кости выдумал продавать?
- Ничего не понимаю. То ноги, то кости... Какие кости? - сказал Володька, но посмотрел на отца и понял, что даром время терять незачем, - все равно не отвертишься.
- Ах, кости, - забормотал он. - А кости... кости я...
- А ну, - сказал отец и мотнул головой в сторону двери.
Володька почему-то на цыпочках прошел в комнату и, не раздеваясь, присел к столу. На столе лежали хлеб, нарезанная кусками селедка и луковица. Отколупнув кусок хлеба, Володька обмакнул его в селедочный рассол и стал есть. Голова его тем временем лихорадочно работала. Наспех, торопливо придумывал он план спасения. "Скажу, например, что меня бандиты связали... или что я клятву дал... или что я болен и не хочу идти товарищей заражать".
Придумать, однако, он ничего не успел. В комнату вошел отец.
- Закусываешь? - сказал он негромко.
Володька подавился, вскочил, сдернул с головы кепку.
Отец подошел ближе и, сдерживаясь, стискивая зубы, сказал:
- Так, значит, пятерочку по письменному русскому получил?
Володька захлопал глазами, открыл рот да так с открытым ртом и опустился на табуретку.
- А ну, встань, когда с тобой разговаривают! - закричал отец. - Хорош, нечего сказать!.. Все люди работают, у всех на уме дело, а он... Ну, что ты теперь, скажи, пожалуйста, делать будешь? По нынешним временам, тебя такого, и в пастухи не возьмут... И верно - чубатый какой-то... Его учат, на него деньги государство тратит... Учительница вон давеча навещать его приходила - думала, болен. А он, оказывается, сам себе выходной устроил! Ты где это, я спрашиваю, таскался два дня?
Володька опустил голову и забормотал что-то насчет больного товарища, у постели которого он должен был неотступно сидеть, но отец не стал слушать его.
- Молчи! Не ври лучше, - закричал он. - Бездельник! Пустомеля! А ну, снимай штаны сию же минуту!..
И, сдернув с гвоздя свой старый солдатский ремень, отец, не задумываясь, выпорол Володьку.
А выпоров его, он слегка успокоился и сказал:
- Завтра с утра пойдешь в школу и извинишься перед учительницей. Да не как-нибудь, не бал-бал-бал, а честно, откровенно, как пионеру полагается. Слышишь, что я говорю?
Володька слышал, конечно, но ничего не ответил. Он лежал на своей постели, уткнувшись лицом в мокрую от слез подушку, и, отчаянно шмыгая носом, думал:
"Утоплюсь лучше, а не пойду..."


далее: X X X >>
назад: X X X <<

Алексей Иванович Пантелеев. Индиан Чубатый
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   ПРИМЕЧАНИЯ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация